Жирондисты обвиняли якобинцев и Робеспьера в разжигании смуты, требовали порядка и спокойства. Робеспьер отвечал им так: «Неужели вам нужна была революция без революции! Кто может точно указать, где должен остановиться поток народного восстания после того, как события развернулись?»
Именно в этих словах уже слышалось грозное предупреждение. В июне 1793 года Конвент под напором вооружённых парижан исключил из своего состава вожаков жирондистов, власть во Франции перешла к «горе», и, в первую очередь — к Робеспьеру.
Как и многие другие французские революционеры, Робеспьер исходил из идей о том, что по своей природе человек добр и добродетелен. Тирания и деспотизм искажают его естественный облик. Надо только устранить, снять силой эти наслоения, и сущность человека проступит во всей своей красе.
Этими идеями и собирался руководствоваться Робеспьер и его сторонники в период своего правления. В течение этого времени всё больший размах приобретали политические казни — якобинский террор.
Но было бы неправильно считать, что планы этого террора Робеспьер готовил изначально. Когда в 1792 году Марат стал излагать Робеспьеру свои проекты массовых казней, народных расправ, Робеспьер пришёл в ужас, побледнел и долго молчал. Террор стал для Робеспьера лишь средством для достижения его идеала — всеобщей добродетели.
Робеспьер оправдывал казни, считая, что отдельные порочные люди не дают народу жить по законам добродетели, как народ этого желает. Значит, добродетельные люди должны применить против них террор, который будет тем самым проявлением добродетели.
Чем этот самый террор обернется для него самого, Робеспьер, по всей видимости, не задумывался. Что было бы, если он хоть раз подумал над этим? Да то же самое! В чем в чем, а в этом Буонапарте был уверен. Он уже видел, чем порою в жизни оборачиваются самые благие намерения. И трижды был прав тот, кто сказал, что благими намерениями вымощена дорога в ад…
Саличетти закончил совещание, и его участники выходили из двери его кабинета. Адьютант скользнул по настойчивому капитану недовольным взглядом и пошел докладывать. Через несколько секунд он снова появился в приемной и куда более приветливым тоном прознес:
— Комиссар ждет вас!
Буонапарте вошел в комнату. Обстановка в ней была более чем скромная. Заваленный бумагами большой стол, несколько грубо сколоченных стульев, на стене большая карта Тулона и его окрестностей.
Завидев старого приятеля, Саличетти встал со стула и поспешил навстречу земляку. На осунувшемся от вечного недосыпания лице всесильного комиссара застыла довольная улыбка.
Он и на самом деле был рад видеть своего давно уже вычеркнутого из списков живых приятеля, с которым расстался при таких трагических для них обстоятельствах. Саличетти редко бывал искренним, но на этот раз обнял молодого офицера, что называется, от души.
— Рад видеть тебя, Набули!
— Я тоже! — улыбнулся тот.
И он не кривил душой. Саличети был не только земляком, но и могущественным комиссаром Конвента, и одно его слово могло решить судьбу любого человека. Он уже помог Жозефу, назначив его командиром батальона при одном из штабов южных армий. Почему бы теперь не помочь и ему?
— Садись, — указал Саличети на стоявшую у стола табуретку, — и рассказывай!
Буонапарте быстро поведал комиссару о своих приключениях, которые закончились стоившей майору Пикарди жизни ночной стычкой с отрядом роялистов.
— А где семья? — спросил Саличети.
— Я переправил ее в Ниццу, гражданин комиссар… — начал Наполеоне, но Саличети, поморщившись, перебил его.
— Да полно тебе! — махнул он рукой. — Какой я тебе комиссар! Или ты забыл, как меня зовут?
— Не забыл! — улыбнулся Наполеоне, довольный таким многообещающим началом беседы.
— Сеньора Летиция скучает по Корсике? — спросил Саличети.
— Да, конечно, — нахмурился капитан, вспомнив свой разрушенный дом и зарево пожара над Аяччо в трагическую ночь своего бегства из родного города.
— А ты? — пытливо взглянул на него комиссар.
— А я нет! — с вызовом в голосе ответил Наполеоне.
— Вот как? — в голосе Саличети послышалось удивление.
— Да, так, Кристофано! — твердо ответил Буонапарте, выдержав пристальный взгляд Саличетти. — Я думал, что нужен Корсике, но ей куда нужнее Паоли, который рано или поздно продаст ее англичанам! Так чего мне по ней скучать?
— Все так, Набули, — печально кивнул Саличети. — Но забывать родину не годится! И поверь мне, — глаза его сверкнули, — как только мы разберемся с Тулоном, мы займемся Корсикой по-настоящему!
В другие времена эти слова вызвали бы у Наполеоне целую бурю восторга, но… нельзя на пепелище снова разжечь пожар. А именно таким пепелищем, где сгорели все лучшие грезы, являлась сейчас душа мятежного капитана. Однако возражать не стал. Да и зачем? Как он тогда полагал, с Корсикой было покончено раз и навсегда.
Пройдет какой-то год, и Буонапарте поймет всю истинность известного выражения «никогда не говори никогда». И весной 1795 года и Корсика, и Паоли, с которым ему очень хотелось расчитаться за все те унижения, которые выпали на долю его семьи, снова войдут в его жизнь.
