Ночью, собрав силы преданных Конвенту парижских секций, он штурмом взял городскую ратушу, где укрывались вожди якобинской диктатуры: Робеспьер, Кутон, Сен-Жюст, Леба.
Это не могло не отразиться на его популярности в Конвенте и на столичных улицах. Постепенно Баррас становился все более влиятельным, хотя поначалу его реальная роль была невелика.
На некоторое время вновь всплыли старые обвинения в воровстве и злоупотреблении властью, однако в начале 1795 года Баррас был полностью оправдан. Ему присвоили звание бригадного генерала и избрали в Комитет общественной безопасности.
Благодаря этому назначению Баррас осенью еще раз оказался у всех на виду. В октябре 1795 года роялисты подняли восстание в Париже.
Им удалось вывести на улицы тысяч двадцать своих сторонников. Став членом Комитета защиты и главнокомандующим внутренних войск, Баррас обратился за помощью к знакомому ему по Тулону генералу Бонапарту.
Пушки заглушили вопли толпы, расстрелянной у церкви Святого Рока. Баррас вновь стал спасителем республики, разделив лавры с Бонапартом. С этой поры роль Барраса в Конвенте стала одной из ведущих.
Сразу же после «вандемьерского кризиса» прошли выборы в новые органы власти: Совет Пятисот и Совет Старейшин. Они сформировали новое правительство — Директорию, в ведении которой находились отныне министерства.
Одним из пяти директоров был избран Баррас. И хотя по числу поданных за него голосов он шел в этом списке последним, ему, единственному, удалось бессменно усидеть на своем месте до конца существования Директории.
Термидор и Директория — это тоже была революция, но она совсем не походилка на революцию якобинскую. На смену сумрачным идеалам затянувшей пояс «республиканской добродетели» пришли денежные интересы и радости жизни, впрочем, только для тех, кто мог себе это позволить.
Таких оказалось немало: в мутной воде революций удобно ловить рыбку. Богатство перестало прятаться и выставило себя напоказ: балы и кутежи не прекращались.
Расцвели салоны: мадам Рекамье соперничала с мадам Тальен. Нувориши и уцелевшая старая знать спешили породниться.
В этом пестром обществе Баррас — «республиканский король» — чувствовал себя отлично. Замок Гробуа стал центром его «двора».
Роскошь, удовольствия, женщины и политика прекрасно сочетались в его жизни. Впрочем, политика требовала немалой осторожности и известной твердости.
После победы над роялистами в вандемьере Баррас решил сложить с себя военные полномочия и сосредоточиться только на политике.
Все годы, находясь у власти, он не забывал обеспечивать себе тылы и регулярно возобновлял свой депутатский мандат в провинции.
Пост главнокомандующего внутренних войск, а заодно и наскучившую ему любовницу, Жозефину Богарне, он оставил генералу Бонапарту. Он же назначит Наполеона и командующим итальянской армии, которая принесет ему столько славы.
Его подвиги в Италии станут его первыми шагами на пути к славе и престолу, и в какой-то степени он будет обязан всем этим сидевшему сейчас перед ним и молча смотревшему на него человеку.
Карто бросил недовольный взгляд на Робеспьера, вежливость которого означала его молчаливое согласие на назначение этого капитанишки в потертом мундире и стоптанных сапогах начальником артиллерии. Самолюбие его было задето, и, с огромным усилием сдержав вспышку гнева, он язвительно спросил:
— Раз вас рекомендует гражданин Саличетти, вы, наверное, и на самом деле очень ученый, капитан?
— Нет, не очень, — спокойно ответил Буонапарте. — В паржиской военной школе будущих офицеров готовили не совсем так, как того хотелось бы, о чем в свое время я говорил принцу Конде…
При этих словах Саличетти усмехнулся, не нашедший что ответить на столь неожиданное для него признание Карто пробурчал нечто невразумительное, а Робеспьер с интересом спросил:
— И что он вам ответил?
— А он не ответил мне вообще! — последовал быстрый ответ. — Но из школы меня попросили…
Саличети взглянул на Карто, который с недовольным видом слушал их разговор.
— У тебя есть какие-либо приказания капитану Буонапарте?
— Нет! — резко качнул тот головой. — Завтра я покажу ему позиции, и мы поговорим о деле! Жду тебя завтра на батареях, капитан, — перевел он свой тяжелый взгляд на Буонапарте.
Капитан по привычке отдал честь и вышел. Робеспьер вопросительно взглянул на Саличети.
— Это тот самый Буонапарте, который написал «Ужин в Боккере»?
— Да…
— У него есть боевой опыт?
Саличети усмехнулся и взглянул на Карто. Ему и в самом деле было смешно. Не смущаясь, Конвент ставил во главе целой армии художника и то же время ревностно рассматривал кандидатуру профессионального военного на должность начальника артиллерии!
— Да, — кивнул он, — есть… Он прекрасно проявил себя на Корсике и под Авиньоном!
— А если… — начал было Карто, но Саличетти резко перебил его.
— Если он не справится, гражданин Карто, — четко выговаривая каждое слово, произнес он, — мы снимем его, точно также как снимем всякого, кто не в состоянии исполнять возложенные на него обязанности!
И снова Карто сдержался, не смотря на более чем прозрачный намек.
Робеспьер ничего не сказал.
