Робеспьер задумчиво чертил на листке бумаги какие-то только одному ему понятные фигурки. Он не был военным, и ему было трудно вот так с ходу принять чью-либо сторону. Как-никак, а за Карто, в отличие от этого капитана со всеми его знаниями и уверенностью в себе, стояли взятые им города.
Не зная всех нюансов будущей операции, он не мог судить о том, нужен ли их армии такой огромный осадный парк.
И сейчас он был очень похож на своего старшего брата, который как-то сказал Камбону:
— Я очень сожалею, что ничего не понимаю и ничего не могу разобрать в этих линиях и красках, которые вижу на планах и картах. Ах, если бы в молодости я выучился военному искусству, то ныне я не был бы принужден уступать ненавистному Карно, когда дело идет о наших армиях…
Что же касается так ничего и не понявшего из рассуждений начальника артиллерии Карто, то он видел в них, прежде всего, происки против себя.
— И еще одно, — снова заговорил Буонапарте, — о чем я не могу не сказать! Как это ни печально, но наша армия являет собою постоянно пьяный и презирающий дисциплину сброд! Части не боеспособны, занятий не проводится, а так называемые солдаты целыми днями распивают вино и режутся в карты! А ведь нам противостоят отборные английские и испанские войска! Да и французские офицеры воевать, насколько мне известно, умеют! И если мы хотим взять Тулон, нам следует навести железный порядок и только потом строить планы по взятию крепости! У меня все!
В комнате установилась тяжелая тишина, которая бывает перед грозой.
Все были неприятно поражены в высшей степени нелециприятной оценкой нового начальника артиллерии состоянием вверенной им армии.
Но все также понимали, что он прав, и им давно уже надлежало сделать то, о чем впервые заговорил только вчера появившийся в армии капитан.
— Что скажешь, генерал? — наконец нарушил молчание Гаспарен.
Не зная, что отвечать по существу, тот пожал плечами и понес околесицу о долге перед республикой и, запутавшись в собственных речах и от этого еще более разозлившись, перешел на привычный крик.
— На кой черт мне нужны все эти пушки! — басил он, с трудом сдерживая желание выгнать осмелившегося бросить ему вызов мальчишку. — До сих пор я не очень в них нуждался, обойдусь и сейчас! Я командую армией и сам знаю, что мне делать! А если придется, — с вызовом бросил он быстрый взгляд на сидевшего с непроницаемым лицом Робеспьера, — то отвечу по самому большому счету! Хочу только напомнить, что до этого дня у Республики не было ко мне претензий! Не будет их и на этот раз! И как только в Париже одобрят мой план, я брошу Тулон к вашим ногам! И меня удивляет, — повысил он голос, — почему какой-то неизвестно откуда к нам явившийся капитан совершенно безнаказанно поносит ту самую армию, с которой мы с вами одержали столько славных побед! Кто тебе дал право судить этих людей, — перевел он свой горевший ненавистью взор в спокойно взиравшего на него Наполеоне, — которые в отличие от тебя не раз рисковали своими жизнями?
— Знания и желание взять Тулон! — все так же спокойно ответил Буонапарте.
— Он, видите ли, хочет взять Тулон, — снова забрызгал слюной, Карто, — а мы нет! Да знаешь ли ты, что Тулон у меня почти в кармане, и ты явился только для того, чтобы примазаться к нашей победе!
— Не надо кричать, генерал! — осадил Карто недовольный его горячностью Гаспарен. — У нас не рынок, а военный совет, и прошу вести себя соответственно!
Понимая, что разведку боем он выиграл, Карто поднял вверх обе руки. Слишком дорого могло ему обойтись обстрение отношений с могущественным комиссаром.
Его давно уже не обманывала показная мягкость Гаспарена, и когда дело касалось Республики, этот воспитанный и обходительный человек становился тверже железа. И горе было тем, кто вольно или невольно наносил Революции хоть какой-нибудь вред.
Желания иметь дело с действовавшим в его армии Наблюдательным комитетом не было даже у него, давно уже привыкшего к вседозволенности. И если что, его не спасет ни славное боевое прошлое, ни генеральские эполеты, ни преданность революции.
— Да, конечно, — мягко произнес он, — извини меня, гражданин комиссар… Но ты должен меня понять! Слишком уж близко к сердцу принимаю я все, что связано с вверенной мне Республикой армией!
Это была уже откровенная игра, и Буонапарте вопросительно взглянул на продолжавшего чертить фигуры Робеспьера. Понимая, что молчать дальше неприлично, тот сказал:
— Я не военный, и мне трудно судить, так ли нам нужна при штурме Тулона артиллерия, и здесь слово за Гаспареном…
Он замолчал и снова принялся за рисунки. Буонапарте вдруг вспомнил спящего принца, которому он говорил о том, как следует воспитывать будущих офицеров. Он улыбнулся. И как ни мимолетна была пробежавшая по его губам улыбка, Робеспьер заметил ее.
— Вы чем-то не довольны, капитан? — сухо спросил он.
— А чем я могу быть доволен? — принял вызов Наполеоне. — Тем, что вы не можете понять той простой вещи, что времена изменились и на смену лобовым атакам приходит совершенно другая тактика?
