Он не первый день знал Робеспеьера и прекрасно понимал, как ему хотелось отличиться перед республикой, дела которой шли все хуже и хуже. И далеко не случайно его брат не так давно на одном из совещании сказал, что ее дни сочтены.
Но ему было прекрасно известно и то, что ни Робеспьер, ни Саличетти не собирались брать на себя ответственность за эту операцию.
Эти люди привыкли пожинать только лавры. Что же касается поражений, то они всегда списывали их на чужой счет.
Точно также будет и здесь, под Тулоном. Только теперь это поражение спишут на его счет.
По сути дела они уже начали списывать его на него, приказав навести порядок в вверенной им армии. Можно было подумать, что до этого капитана они не видели того, что в ней твориться.
Только теперь в царившем в армии бардаке оказался виноват он, генерал Карто.
У Карто было много недостатков, но его нельзя было упрекнуть в одном: в трусости.
Другое дело, что его смелость основывалась не на расчете, а на порыве и энтузиазме.
Прекрасно понимая, что за предложение капитана стояли знания, он решил использовать его, но только по-своему.
И вместо того, чтобы провести скрытые работы по установке на полуострове нескольких батарей, он решил завладеть этим полуостровом в открытом бою.
Завидев входившего к нему в кабинет своего помощника генерала Лаборда, он неожиданно для комиссаров сказал:
— Сейчас ты возьмешь четыре сотни бойцов и займешь вот этот, — ткнул он в карту, — полуостров!
Давно привыкший к бессмысленным распоряжениям Карто генерал на этот раз не мог скрыть своего удивления.
— Зачем? — спросил он.
— А затем, — с трудом сдерживая клокотавшую в нем ярость, громыхнул Карто, — что пора от слов переходить к делу, и это будет началом нашего наступления!
Лаборд скептически покачал головой, но спорить не стал. Он по опыту знал, что идти против закусившего удила командующего было бессмысленно.
Чем больше аргументов ему приводилось, тем упрямее он становился.
Особенно если это касалось тактики, от одного упоминания о которой Карто сразу же выходил из себя. Да и о чем можно было говорить с человеком, вся стратегия которого сводилась к двум словам: буря и натиск?
Лаборд кивнул и вышел из кабинета. Карто обвел молчавших комиссаров долгим внимательным взглядом.
— Надеюсь, вы со мной? — спросил он.
Комиссары молчали. Да, они могли сколько угодно смеяться над Буонапарте и льстить Карто, но брать ответственность на себя они не хотели. Поскольку эта ответственность могла им выйти боком.
— Что вы молчите? — повысил голос Карто, который прекрасно знал цену этим стервятникам, которые были готовы заклевать кого угодно, но сами были способны только таскать из огня каштаны чужими руками.
Карто не нуждался в их согласии, ему нужны были союзники против Саличетти и Гаспарена. Если задуманное им не увенчается успехом, они не дадут ему спокойной жизни. Гаспарен из-за проваленного дела, а Саличетти из-за неприязни к нему.
— Вы что, — вкрадчиво спросил генерал, — не согласны со мной?
Рикор пробурчал что-то невразумительное, а Фрерон после некоторого раздумья сказал:
— Мы согласны…
По большому счету он ни чем не рисковал. И в случае провала затеянной Карто операции он всегда сумеет оправдаться тем, что он, как мог, отговаривал Карто. В случае же успеха он сумеет повернуть дело так, что и он приложил к нему руку…
Не успели комиссары выйти из его кабинета, как в нем появился взволнованный адъютант.
— Что тебе? — недовольно взглянул на него Карто.
— К вам гражданин Блуа из Наблюдетельного комитета…
Услышав имя известного палача, Карто кивнул.
— Пусть войдет!
С первых же слов явившегося к нему убийцы по призванию, Карто понял, что Фортуна не забыла о нем. Иначе он вряд ли бы получил такой подарок от Судьбы.
И еще какой! Якобинцы вовремя поняли, что, не овладев армией, они не могут овладеть положением. С первых же дней революции они поставили одной из главнейших своих задач проникновение в казармы и пропаганду среди войск.
Образование полковых комитетов в линейных полках, гонение, поднятое против офицеров из дворян, усвоение революционной фразеологии солдатами, — все это было делом якобинских агитаторов.
Связь между якобинскими клубами и армией с тех тор так и не обрывалась. Когда появились волонтерские полки, якобинцы сейчас же перенесли все свои симпатии на них.
Старая армия была объявлена армией отжавшей, неспособной возвыситься до понимания новых национальных задач, а волонтеры провозглашены единственной опорою страны, единственной надежной силою, которая может принести спасение от внешнего и внутреннего врага.
Когда началась война, Конвент стал посылать в армию своих агентов, так называемых «Комиссаров исполнительной власти». То были завсегдатаи якобинских клубов, буйные патриоты, ловкие ораторы, научившиеся в Париже действовать на массы.
Их пропаганда в армии ставила себе одну главную цель: очистить штабы от всякой контрреволюционной интриги, очистить армию от оставшихся еще офицеров, дворян и следить за тем, чтобы комиссары Конвента не увлеклись духом контрреволюции.
