Солдаты ответили ему громовым «ура».
На черном от пороховой гари лице Наполеоне появилась улыбка.
Ничего более сладостного в своей жизни он еще не слышал.
Но его радость длилась ровно столько, сколько ему понадобилось дойти до своей квартиры, где его поджидал один из адьютантов Карто с двумя вооруженными солдатами.
Заметив устремленный на него вопросительный взгляд начальника артиллерии, он произнес:
— Вы арестованы, капитан, прошу сдать шпагу!
Если бы сейчас рядом упало бы пущенное с английского корвета ядро, Буонапарте удивился бы гораздо меньше. Не веря своим ушам, он спросил:
— Что вы сказали, майор?
— Я сказал, что вы арестованы, — повторил адьютант, которому, как и другим штабным, не нравился этот корсиканский выскочка.
Он хорошо устроился под теплым боком Карто, который обожал льстецов, и в эти тревожныедля Франции дни меньше всего думал о Республике.
Куда больше его волновала собственная участь, неразрывно связанная с Карто, который взял его к себе по просьбе одного из общих знакомых. И Лионель, как звали адьютаната, быстро понял службу.
Все, что от него требовалось, так это только всячески угождать генералу и ненавязчиво хвалить его при каждом удобном случае. А это было куда приятнее, нежели ходить в атаку или держать оборону.
Поняв, что Лионель не шутит, начальник артиллерии медленно отстегнул шпагу и протянул ее майору.
По его губам пробежала улыбка: вот и первая награда от республики!
— Хорошенько укрепитесь здесь! — взглянул он на помрачневшего Сюиньи. — В покое нас не оставят!
Капитан козырнул. Но по его выражению его лица было видно, что он не верит в возвращение своего отчаянного командира.
— Вы можете мне объяснить, — взглянул на Лионеля Наполеоне, когда привели в какой-то сарай, служивший одновременно гауптвахтой и тюрьмой, — в чем дело?
— Не беспокойтесь, капитан, — загадочно усмехнулся тот, — завтра вам все объяснят! Что-что, — все с той же недоброй усмешкой добавил он, — а объяснять эти люди умеют!
Не проронив больше ни слова, он вышел из сарая.
Оставшись один, Буонапарте осмотрелся.
Его узилище представляло собою довольно просторную комнату с бревечатыми стенами.
В углу валялась куча соломы, рядом стоял грубо сколоченный табурет.
Метрах в трех с половиной от пола светлело небольшое окошечко, стекол в нем не было, зато красовалась толстая решетка.
Капитан вздохнул и уселся на табурет. Да, подумал он, Карто обозлился на него не на шутку. Как-никак, а именно он заставил всесильных комиссаров Конвента взглянуть на командующего армией совсем иными глазами.
И был трижды прав!
Даже при всем своем опасении измен со стороны бывших королевских офицеров Конвент все же не имел права ставить на такие высокие должности таких бездарей, как этот бывший живописец…
И все же в отчаяние он не впал. Вряд ли его посмеют расстрелять без согласия комиссаров. А там, конечно, кто знает.
В царившем повсюду хаосе было возможно все, и, если уж очень захотят, с ним успеют «разобраться
Буонапарте уснул только под утро, а ровно в полдень его ждала встреча с человеком, имя которого наводило ужас на всех слышавших о нем.
Его боялись не только враги. Многим из республиканцев становилось не по себе, когда этот прирожденный палач останавливал на ком-нибудь из них задумчивый взгляд своих больших черных глаз.
— Давайте знакомиться! — усевшись на табурет, — чуть ли не дружески улыбнулся он. — Меня зовут Мишель Гримо, я представитель Наблюдательного комитета в южных армиях…
— Капитан артиллерии Буонапарте, — ответил Наполеоне, не выразив, к несказанному удивлению Гримо, ни малейшего страха при его громком имени. — И я хотел бы знать, к чему затеян весь этот спектакль?
— А вы полагаете, — вкрадчиво спросил Гримо, — что это спектакль?
— Да, — кивнул Буонапарте, — полагаю!
— Ну что же, — задумчиво произнес Гримо, — сейчас я постараюсь разубедить вас в этом весьма опасном для вас заблуждении… Скажите мне, в каких отношениях вы состоите с графом де Бартесом?
— С кем? — изумленно переспросил Буонпарте.
— С графом де Бартесом, — терпеливо повторил Гримо, — я кажется, довольно хорошо говорю по-французски, чтобы меня понимали с первого раза? — насмешливо прищурился он, намекая на плохое произношение Буонапарте. — С тем самым, которого вы отпустили на свободу с целой бандой преступников, вместо того, чтобы расстрелять их!
— А, — улыбнулся капитан, — так это наш любезный гражданин Блуа! Что ж, — с нескрываемой брезгливостью закончил он, — у каждого свое призвание…
— Сейчас, — холодно произнес изрядно удивленный поведением странного капитана Гримо, — у всех одно призвание: служить Революции! И гражданин Блуа следует своему революционному долгу! В отличие, — многозначительно покачал он головой, — от вас, капитан!
