— Конечно, — насмешливо произнес тот, вспомнив глаза фанатика, — куда мне до этого почтенного гражданина! И все же я думаю, что две канонерские лодки принесут Республике куда больше пользы, нежели смерть десятка мятежников! И дело здесь не в принципах, а в тактике, гражданин Гримо. И если бы я на виду у этих самых канонерок расстрелял бы Бартеса и его спутников, мы сейчас вряд ли бы беседовали с вами, а Республика не получила бы два прекрасных боевых корабля, неужели вы этого не понимаете?
— Да, — неожиданно согласился Гримо, — возможно, это так, но, на мой взгляд, все же лучше убить десяток мятежников, нежели…
Он еще долго говорил, этот палач с тихим голосом и вкрадчиывыми манерами, но капитан уже не слушал его.
Он уже понял, что перед ним один из фанатиков революции, один из тех, кто не признавал ни тактики, ни стратегии и получал удовольствие только от вида пролитой им крови.
— А известно ли вам, капитан, — вдруг резко переменил тему разговора Гримо, — сколько человек погибло в затеянном вами бою?
Буонапарте невольно усмехнулся. Похоже, что теперь ему придется теперь отвечать за все!
— Чему вы улыбаетесь? — нахмурился Гримо.
Он не привык к подобному поведению своих клиентов.
Эмиссар самой страшной организации во Франции ожидал увидеть страх, трепет, раскаяние, наконец, а этот Буонапарте вел себя так, словно сам допрашивал его.
И только одно это действовало Римо на нервы.
— Тому как легко вас вводят в заблуждение! — пожал плечами Наполеоне.
— Каким же это, интересно, образом? — совершенно искренне удивился комиссар.
— Если бы это было не так, — ответил Буонапарте, — вам было бы известно, что именно я спас остатки того самого батальона, который был брошен на произвол судьбы!
— И кто же их бросил на этот самый произвол? — вкрадчиво спросил Римо.
— Генерал Карто!
— Интересно! — улыбнулся одними губами Гримо. — Очень интересно! Из-за вас гибнет почти сто пятьдесят республиканских солдат, а вы обвиняете в этом командующего армии, который столько сделал для Республики! Вы заняли совершенно бессмысленные позиции, с которых Лаборда сегодня уже выбили!
— И что там теперь? — воскликнул неприятно пораженный печальным известием Буонапарте.
— Теперь там противник строит укрепления!
Наполеоне грустно усмехнулся.
Сбывались его самые наихудшие предположения, и тот самый форт, который мятежники назвали Мюльгравом, испортит им еще немало крови.
— Что вы нашли в этом смешного? — вперил свой хищный взгляд в сидевшего напротив него офицера Гримо, который в эту минуту очень напоминал собой стервятника, который только и ждал того сладостного для него момента, когда он сможет насытиться мертвячиной.
— Представляю, как мятежники благодарны нам за преудпреждение… — пожал он плечами.
Как и всякий палач, Гримо был далеко от военного искусства и в словах капитана услышал издевку.
— Ну что же, — картинно развел он руками, — мне все ясно, и я не вижу никакого смысла продолжать дальнейший разговор!
Закончив допрос, Гримо приказал отвести арестованного и еще долго сдел за столом, задумчиво лядя в одну точку.
Конечно, будь на месте этого капитана любой другой, он давно бы был растрелян. Как и всякий палач, Римо был трусом, и его принципиальность кончалась там, где начинались его сомнения. А в случае с Буонапарте сомнений было предостаточно.
Да, Карто дал ему понять, что он с пониманием отнесется к любому его решению, но оставались еще Саличетти, Гаспарен и Робеспьер.
И если с первыми двумя можно было особенно не считаться, то осложнять отношения с симпатизирующим капитану Буонапарте братом самого могущественного человека во Франции Гримо не хотелось.
И только поэтому он не осмелился предать смертной казни капитана Буонапарте, который состоял в «тайных сношениях с роялистами».
И правильно сделал.
Узнав об аресте начальника артиллерии, Гаспарен учинил ему самый настоящий разнос.
— Да как ты не понимаешь, — хмуро глядя на палача, говорил он, — что сами мятежники доказали нам правоту этого капитана! И нам надо ему спасибо за это сказать, а мы… — он не договорил и махнул рукой.
Высказал свое крайнее недовольство арестом начальника артиллерии и Саличетти.
К великому неудовольствию Карто, за Буонапарте вступился и Робеспьер, который уже начинал понимать, что за самоуверенностью начальника артиллерии кроются глубокие знания и прекрасное понимание обстановки.
Вступился за корсиканца и Баррас.
Говоря откровенно, ему было совершенно безразлично кто возьмет Тулон: этот забияка-капитан или бездарный живописец-командующий.
Главное, чтобы Тулон взяли, а там он развернется так, как уже разворачивался в Марселе и Лионе.
Другое дело, что, будучи достаточно смышелнным от природы, Баррас не мог не видеть полную беспомощность Карто, а потому и поддерживал мятежного начальника артиллерии.
Он очень надеялся на то, что тот не заставит его долго ждать, как уже заставил Карто.
