Конечно, подобный выпад был не достоин взрослого человека, а уж помощника директора школы тем более, ибо он мог восстановить ребят против Буонапарте. Но тот и не подумал оправдываться.
— Вы, как всегда, ошибаетесь, господин Валон, — насмешливо ответил Наполеоне, — я тоже был в городе, но поскольку я очень далек от всех этих каруселей и плясок, то вернулся…
На этот раз Валон и не подумал вступать с ним в словесную перепалку, хорошо зная, что победа будет не на его стороне, и коротко бросил:
— Пять суток карцера!
Наполеоне демонстративно отдал честь и, сопровождаемый восхищенными взглядами ребят, покинул плац. Да и кто на его месте с таким хладнокровием взял бы на себя вину.
Однако на этом его война с Валоном не кончилась. Накануне Дня короля Валон присвоил ученикам символические воинские звания.
Наполеоне получил звание… рядового. Он с трудом стерпел это унижение, но когда узнал, что они будут маршировать по плацу и скандировать «Слава королю!», то сказался больным, чем еще больше разозлил Валона.
Он заставил школьного врача осмотреть строптивого ученика и признать егосовершенно здоровым. И напрасно Наполеоне уверял помощника директора в том, что у него болит голова и каждый шаг отдается в ней нестерпимой болью. Валон был непреклонен.
— Не сочиняйте, Буонапарте! — пренебрежительно махнул он рукой. — Да и как это может болеть голова? — недоуменно пожал он плечами. — У меня она почему-то никогда не болит!
Наполеоне мгновенно воспользовался допущенным его врагом промахом.
— Оно и неудивительно, — громко рассмеялся он, — ведь для этого как минимум требуются мозги!
Как ни велик был страх учеников перед мстительным и злобным Валоном, они дружно расхохотались, по достоинству оценив шутку.
Услышав обвинение в идиотизме, Валон ответил не сразу, лихорадочно соображая, что же ему сделать. Конечно, после подобного оскорбления ему следовало бы отправить корсиканца в карцер. Но какой был смысл отправлять этого наглеца туда, куда он ходил как к себе домой?
— Сколько суток на этот раз, господин помощник директора? — весело спросил Наполеоне. — И прошу вас не церемониться и хотя бы таким образом в этот праздничный для вас день послужить королю!
Во дворе установилась мертвая тишина, и Валон, с трудом сдерживая ярость, прошипел:
— Немедленно уйдите отсюда!
И тут Наполеоне окончательно добил его.
— Вы можете посадить меня на год, — обливая Валона презрительным взглядом своих голубых глаз, заявил он, — но это ничего не изменит! И вот что я хочу вам сказать! Мне совершенно все равно, что думаете обо мне вы и другие люди, я знаю только одно: мне не нравится бессмысленно ходить по плацу, и я не буду этого делать, потому что моя воля сильнее вашей!
Закончив свой страстный монолог, Буонапарте с нарочитой почтительностью отдал честь и медленно пошел прочь. И когда потерявший дар речи Валон снова обрел его, Буонапарте уже не было на плацу.
Однако на этом его злоключения не кончились, и то, что произошло дальше, не могло присниться помощнику директора школы даже в самом страшном сне.
После того как официальная часть праздника была завершена и начались игры, по чьей-то оплошности в открытый ящик с порохом и петардами попала искра, раздался громкий взрыв, и перепуганные ученики бросились врассыпную. На свое несчастье, некоторые из них оказались во владениях Наполеоне, и тот наконец-то дал выход своему раздражению.
В диком озлоблении он накинулся на перепуганных ребят и, молотя их чем попало, погнал туда, где продолжали рваться ракеты. И надо ли говорить, как рассвирепел Валон, когда ему доложили о новой выходке корсиканца. Дети многих почтенных родителей получили серьезные ожоги, и ему грозили крупные неприятности.
С корсиканцем Валон даже не стал разговаривать. Бунтарь отправился в хорошо знакомую полутемную комнату и до самого вечера вместе с Плутархом пребывал в римском сенате, где был заколот заговорщиками божественный Цезарь. И только когда колокол бриеннской церкви стал призывать прихожан на вечернюю молитву, он отложил книгу и подошел в окну.
Не смотря на всю свою неприязнь к религии, он любил слушать эти мягкие торжественно-печальные звуки, которые напоминали ему о безвозвратно потерянном счастье детской веры.
Трудно сказать, что действовало на него больше: тот самый дух неверия, который уже начинал проникать в школу из мира, или его собственный печальный опыт, но от него Наполеоне не спасали ни обряды благочестия, ни уроки катехизиса, ни молитвы с постами, ни хождение в церковь и причащения.
Пройдет еще несколько лет, и Наполеон признается в том, что потерял веру в тринадцать лет. Да и во что было верить ему, на своем горьком опыте познавшему все несовершенство мира? А находить утешение в сказках он не мог даже при всем своем желании, поскольку в его давно уже не детской душе жил не бежавший от жизни монах, а готовившийся к битве воин. Да и зачем ему было верить в кого-то еще, если он верил только в себя…
