Подпоручик повернулся и увидел Луа. Капитан был изрядно навеселе, и впервые за все время своего знакомства с ним Буонапарте увидел в его глазах неприязнь.
— Ну как, — дыхнул он на Наполеоне густыми винными парами, — получил благодарность от министра за проявленный на полях сражений с голодными крестьянами героизм? Вот только в звании, как я вижу, тебя еще не повысили!
Буонапарте нахмурился. Несмотря на все его симпатии к этому человеку, ему не нравилось, когда с ним говорили таким тоном.
— Не переживай! — все с той же неприязнью продолжал капитан. — Скоро у тебя будет много подобной работы, и ты снова напомнишь о себе!
— Если будет надо, то напомню! — с вызовом ответил подпоручик. — И вот что я тебе скажу… — продолжал он, но Луа перебил его.
— А зачем мне твои слова? — усмехнулся он. — Судите по делам его, сказано в одной очень древней и мудрой книге! И, судя по ним, — усмехнулся он, — ты далеко пойдешь!
— Да, Пьер ты прав, — совершенно спокойно улыбнулся Буонапарте, — я пойду далеко! И гораздо дальше, чем ты думаешь!
Но Луа уже не слушал его. Безнадежно махнув рукой, он повернулся и медленно пошел прочь. Буонапарте долго смотрел ему вслед и с удивлением чувствовал, что в его душе не было ни раскаянья, ни сомнений. И он был рад этому превращению! Все правильно, он шел той дорогой, какой его вели обстоятельства, и сворачивать с нее он не собирался.
Из всей этой мелодрамы он вынес только одну идею: надо не рассуждать, а действовать, и только тогда фортуна будет благосклонна. И ничто не шевельнулось в его душе, когда уходивший в отставку Луа не пригласил его на прощальный вечер.
Более того, он уже начинал понимать, что дело было не только в его семьи, которая осталась бы без средствк существоваанию не подчинись он приказу.
Было в нем и еще что-то такое, чего он не мог пока выразить словами, и что побуждало его поступать именно так, а не иначе. И именно оно заставляло его проявлять этот самый героизм в сражениях с безоружными людьми.
Но какие-то отголоски былой совести у него пока еще оставались, и он всячески избегал слова «каратель», которое как нельзя лучше определяло то, чем он знаимался в вооставших городах.
Что это было? Перерождение, или естественное становление человека, попавшего в определенные и не всегда благопритяные обстоятельства для проявления морали?
Кто знает… Пройдет еще несколько лет, и плакавший над страданиями Вертера Буонапарте скажет, что нет такой подлости, на какую бы он не был способен. Но в то же самое время он, как и многие другие представители рода человеческого, не будет видеть бревна в собственном глазу. И когда он узнает, что его министр иностранных дел Талейран предает его, он будет возмущен до глубины души и в припадке бешенства назовет его способной на все «грязью в шелковых чулках»…
Лето 1789 года выдалось на редкость жарким, и многие видели в этом дурной знак. Буонапарте в приметы не верил и внимательно следил за развитием событий по газетам.
Судя по тому, что в них писали, король перешел в наступление и, пообещав советоваться с Генеральными штатами по всем вопросам о налогах и финансах, потребовал разойтись!
Но… не тут-то было! Депутаты стояли насмерть, Собрание провозгласило себя Учредительным и подтвердило свое намерение принять конституцию.
Людовику такое своеволие не понравилось, и он принялся стягивать к Парижу преданные ему швейцарские и немецкие полки. А когда Неккер и некоторые других министры выступили против применения военной силы, он отправил их в отставку. Напряжение в столице нарастало, и рано или поздно должен был последовать взрыв…
В конце июня беспорядки вспыхнули в Оксонне, Наполеоне был назначен офицером по особым поручениям, и борьба народа за свои права произвела на него самое удручающее впечатление.
Он органически не принимал анархии и в своей ненависти к бунтующей черни в очередной раз доказал свою решительность.
На этот раз он не терзал свою совесть сомнениями, а если о чем и думал, то только о том, насколько странно все-таки устроен человек.
Он восхищался Руссо и самым жесточайшим образом преследовал всех тех, кто не только смел бунтовать, но и оскорблять того самого короля, которого он сам с удовольствем сбросил бы с престола и который давно этого заслуживал. Но рефлексий по этому поводу у него уже не было, и он без малейшего зазрения совести приказывал стрелять в толпу.
«Я, — со свойственным ему пафосом сообщал он Жозефу, — пишу тебе посреди потоков крови, под грохот барабанов и рев орудий. Местная городская чернь при поддержке кучки разбойников-иностранцев, собравшихся, чтобы пограбить, принялась воскресным вечером крушить бараки фермерских рабочих, разорила таможню и несколько домов. Нашему генералу семьдесят пять лет. Он устал. Вызвав городского главу, он приказал ему во всем подчиняться мне. Проведя ряд операций, мы арестовали главных зачинщиков и упрятали их в тюрьму…»
На этот раз он ни единым словом не обмолвился о своих внутренних противоречиях. По той простой причине, что их не было. Он делал свое дело, а все остальное уже не волновало его…
