— Сейчас рано говорить об этом, но доля истины в ваших словах есть! Положение действительно сложное…
— Да уж сложнее некуда! — кивнул Берсоннэ, разливая по рюмкам водку. — Что там говорить, — покачал он головой, вспоминая озаренный заревом ночной Париж, — зрелище страшное, но в то же время величественное! И, сказать по правде, я никогда не думал, что наши соотечественники способны на подобный энтузиазм!
Буонапарте с неприязнью взглянул на толстые щеки коменданта. Да и где тебе, подумал он, никогда не знавшему, что такое голод и нищета, думать о таких вещах.
— Ну что же, — поднялся он со своего места, — я благодарен вам за прекрасный ужин и интересный рассказ, но мне надо идти… Хочу еще поработать, да и вам надо отдохнуть после дороги!
Если Берсоннэ и спешил после долгой и утомительной дороги в кровать, то совсем по другой причине. Он и не подумал удерживать незванного гостя и весьма охотно распрощался с ним.
Подпоручик вышел на улицу и медленно двинулся к своему дому. Жара спала, и из полей тянуло живительной прохладой.
На улицах стояла сонная тишина, и где-то далеко-далеко куковала кукушка. Буонапарте усмехнулся. Подумать только! Где-то кипели страсти и лилась кровь, а здесь было по-прежнему тихо! Но он ни на мгновенье не сомневался в том, что грянувшая над Францией та самая очистительная гроза, о которой они мечтали с Луа, скоро докатиться и до провинций.
Он не ошибся. В считанные дни революция перекинулась на провинцию, и почти во всех городах Франции королевские интеданты и губернаторы были заменены революционной буржуазной администрацией.
По всей стране формировалась Национальная гвардия, готовая при первой же опасности броситься в бой, а осмелевшие крестьяне громили усадьбы и замки, сжигали книги с записями долгов и жестоко расправлялись с помещиками.
Был ли он рад? Конечно, был. Еще бы ему не радоваться, когда вся Франция в упоении скандировала фразу, с которой начиналась Декларация прав человека и гражданина: «Люди рождаются и остаются свободными и равными в правах!»
Мгновенно позабыв о том, как совсем еще недавно он расправлялся с этими самыми «рожденными свободными», Наполеоне пребывал на седьмом небе. Наконец-то он сравнялся в правах с илетами и растиньяками, и теперь, как ему во всяком случае казалось, ничто не мешало его продвижению по службе. Но даже сейчас Франция мало волновала его, и все его мысли были обращены в сторону Корсики. Вряд ли его родина останется в стороне от революционных потрясений, и он еще сыграет свою роль в ее истории. Вместе с Паоли…
Однако тот в своем ответе на его письмо ни словом не обмолвился о революции, и куда больше оно напоминало нотацию, каждая строчка которой больно била Наполеоне по самолюбию.
«И если хотите знать мое мнение, — заканчивал Паоли свое послание, — то я хочу сказать вам, что вы слишком молоды и неопытны, чтобы замахиваться на такие эпохальные вещи, как история целой страны…»
Перечитав письмо, молодой партриот недоуменно покачал головой. Предлагая на суд Паоли свою работу, он предлагал ему самого себя, со всеми своими талантами и знаниями. Но тот, не поняв, или, что было бы еще хуже, не захотел понять его устремлений и отмахнулся от него так, как отмахиваются от назойливой мухи.
Впрочем, чему удивляться? Для Паоли он оставался сыном предавшего его секретаря и вряд ли мог расчитывать на большее внимание. И не отчаиваться ему надо, а ехать на Корсику и делом доказывать свое право на место в ее новой истории.
Что же касается написанной им книги, то он решил посвятить ее министру финансов Неккеру и уже с его помощью издать ее. И теперь уже никто не посмеет упрекнуть его за нападки на королевскую власть…
Но, увы, времени на историю у него не было. Не успела армия покончить с беспорядками в городе, как восстали солдаты местного гарнизона.
Недовольные постоянной задержкой жалованья, они завладели полковой кассой и, потрясая Оксонн невиданными до сего дня в нем дикими оргиями, перестали подчиняться своим командирам.
Никогда еще в жизни Наполеоне не видел более отвратительного зрелища, нежели совершенно потерявшие человеческий облик пьяные солдаты.
Он был разочарован. Революция, о которой он столько грезил, представлялсь ему благородной дамой в незапятнанных белых одеждах, а вместо нее он увидел грязную кухарку в залитом кровью грязном фартуке. И, глядя на устроенную «рожденными свободными» вакханалию, он начинал понимать, что не имевшая никаких границ свобода еще хуже ее отсутствия.
Он и раньше не питал особой любви к черни, но теперь, так ясно увидев ее истинное лицо, он презирал ее еще больше аристократов. И когда отчаявшийся де Ланс попросил его навести хоть какой-то порядок в полку, он с отрядом оставшихся верных присяге солдат поспешил в казарму, которая напоминала в те дни ночлежку для бродяг.
Повсюду валялись пустые бутылки и остатки пищи, пол был залит какой-то мерзко пахнувшей бурой жидкостью, а на кроватях валялись пьяные борцы за свободу. Те, кто проспался, с опухшими лицами ожидали посланных за вином товарищей.
