— Что это за хлев? — грозно сдвинув брови, взглянул Наполеоне на сержанта, единственного из всех, кто при его появлении поднялся со своей грязной подстилки.
Не зная, что отвечать, сержант только пожал плечами. Да и не разговоров ему было! У него страшно болела голова, и он с нетерпением ждал возможности похмелиться.
— Я тебя спрашиваю! — еще более повысил голос подпоручик.
— А ты на меня не кричи! — взвизгнул сержант, с ненавистью глядя на офицера. — Хватит! Накомандовался! А будешь кричать, так мы быстро найдем на тебя управу!
Ни один мускул не дрогнул на лице Наполеоне, хотя внутри у него все кипело, и, как это ни удивительно, но, слушая этого мерзавца, он чувствовал себя куда более оскорбленным, нежели в своих стычках с аристократами. И как знать, не в тот ли самый момент у него навсегда появилось отвращение к Руссо и его трудам. Да и как ему было не появиться при виде «общественного договора» в действии. Сузив глаза, он повернулся к солдатам.
— Арестовать его!
По казарме пронесся глухой ропот, бунтовщики поднялись со своих пропахших потом и вином подстилок и двинулись на Наполеоне. Однако тот не растерялся и, выхватив из-за пояса пистолет, с такой силой ткнул им в ребра напиравашего на него сержанта, что едва державшийся на ногах верзила рухнул на заплеванный пол.
— Огонь! — крикнул Наполеоне.
Солдаты дали залп поверх голов бунтовщиков, и как не пьяны были те, ни один из них не решился сделать свой последний в жизни шаг. Этот маленький офицерик был способен на все.
— Судя по вашему поведению, — заговорил Буонапарте, — всем вам не терпится попасть под военный трибунал, а потом на каторгу! И все же я дам вам шанс! Но если к вечеру я застану вас и ваше жилище в таком же безобразном виде, в каком оно находится сейчас, я всех вам отдам на растерзание военного трибунала, так, как я сейчас отдаю под суд этого сержанта, который обещал найти на меня управу!
Как и всегда бывает в таких случаях, никто не осмелился вступиться за сержанта. Слишком велика была инерция подчинения у этих людей и страх перед военным трибуналом, не добавляли им смелости и направленные на них ружья.
Когда через несколько часов Буонапарте вместе с де Лансом явился в казарму, в ней уже ничто не напоминало о бурных событиях последних дней. Однако история была еще далеко не кончена, и от имени солдат к командиру полка обратился один из сержантов.
— Я сожалею о содеянном моими товарищами, — заявил он, — но в то же самое время хочу предупредить вас, господин полковник, что, если полковой кассой и впредь будут пользоваться только офицеры, мы оставляем за собой право бороться за свои права…
Де Ланс взглянул на Наполеоне, и тот едва заметно пожал плечами. Полковник вздохнул.
— Хорошо, — качнул он своей тяжелой головой, — я даю вам слово, что впредь в нашем полку все будут получать жалованье во время!
Они вышли на улицу.
— Черт бы взял это быдло! — поморщился де Ланс. — Теперь пойдут бунтовать!
Однако занятого своими мыслями Буонапарте мало волновали страхи полковника. Да и какое ему было дело до Франции, если он решил как можно быстрее вернуться на Корсику. И не было в этом решении, как будут говорит потом, ни мудрости, ни пророческого дара. Все обстояло гораздо проще, и пылкий патриотизм был скорее разменной монетой в начинавшейся игре.
Подпоручик Буонапарте образца 1789 года мало напоминал того волченка, который по каждому пустяку показывал зубы в Бриеннской военной школе. И теперь вопрос для него стоял в высшей степени просто: где выгоднее использовать революцию, на Корсике, или во Франции?
Взвесив все за и против, он выбрал Корсику. По той простой причине, что даже сейчас, когда грянула революция, он не мог надеяться на то место во Франции, которое он мог, при счастливых обстоятельствах, занять на Корсике. Особенно если его интеерсы будут лобировать в Учеридельном собрании.
Он знал, что среди депутатов собрания были его земляки. Бригадный генерала Маттео Буттафоко представлял дворянство, аббат Перетти — духовенство, юрист Саличетти и капитан Колонна Чезари Рокка представляли остальное население. И он очень наделяся на помощь Саличетти и Чезари Рокки, которые были на стороне народа, в то время как Буттафоко и Перетти защищали так называемых «черных», или аристократов. Буттафоко сделал все возможное для завоевания Корсики французами и считался изменником родины.
Именно он, будучи депутатом Паоли в Версале, дал себя подкупить герцогу де Шуазелю. Он и по сей день считался у французского правительства влиятельной личностью, сведущей во всех вопросах относительно Корсики, и делал все, чтобы разрушить стремления к свободе своих соотечественников.
Под стать ему был и Перетти, получивший от генерала знаительные суммы за свои профранцузские проповеди. А вот Саличетти и Рокка были людьми нового поколения, и молодой офицер очень надеялся на то, что именно они станут его рупором во Франции.
