Пятого ноября 1789 года все жители Бастии вышли из домов вооруженные. Они направились в церковь Святого Джиованно, где должна была состояться официальная перепись.
После тщетных попыток гарнизона обезоружить граждан, милиция завладела Бастией. Целых десять дней властвовал Наполеоне над городом, и только сейчас он полной мерой начинал понимать, какое это наслаждение командовать сотнями людей. Было в этом нечто такое, чего не могли ему дать даже столь любимые им Плутарх и Тацит.
Затем случилось то, что и должно было случиться. Напуганные восстанием власти направили на помощь Баррену воинские части. Арестовав Арену, они быстро разоружили милицию, и только Буонапарте с двумя десятками патриотов удалось скрыться за толстыми стенами огромного мрачного замка местного аристократа. Мстительный и злобный Баррен даже не предложил ему сложить оружие и бросил на штурм замка целый батальон.
К его огромному неудовольствию, за два часа боевых действий солдаты не продвинулись ни на шаг, и даже самые отчаяные мародеры, которым он пообещал богатую добычу в замке, поубавили свой пыл.
Мятежный подпоручик сдаваться не собирался, и прекрасно организованная им оборона не имела ни единой бреши. И Баррену не осталось ничего другого, как повысить ставки в затеянной им смертельной игре.
— По пятьдесят франков и отпуск тем, — прокричал он, — кто первым ворвется в дом!
Призыв возымел действие, и солдаты снова пошли на приступ. Буонапарте и на этот раз удалось отбить атаку, но долго так продолжаться не могло. Силы защитников таяли, да и сам подпоручик избежал смерти только благодаря Пиетро Раванелли, который закрыл его от пули своим телом.
Спустя четверть часа французы ворвались в дом, и Буонапарте с горсткой своих людей забаррикадировался в одной из комнат второго этажа. Разъяренные потерями солдаты попытались взломать тяжелую дубовую дверь, однако прогремевший из комнаты залп мгновенно отбил у них охоту к подобным занятиям.
— Ну, сволочи, — проревел раненный в руку огромный сержант, брат которого был буквально изрешечен пулями у него на глазах, — сейчас я поджарю вас как куропаток!
Не обращая внимания на лившуюся из раны кровь, он принялся сооружать у двери костер. Командир роты хмуро смотрел за его приготовлениями. Ему не нравилось это своеволие, и то, что было простительно этой деревенщине в содатской форме, было непростительно ему, аристократу в семи поколениях. Что такое честь, он знал непонаслышке и не мог опуститься до того, чтобы заживо сжечь этих смельчаков во главе с их отчаянным командиром. С трудом успокоив обозленных солдат, он громко прокричал:
— Господин Буонапарте, я прошу вас выслушать меня и не стрелять!
— Говорите! — донесся до него голос поручика.
— Я отдаю дожное вашей смелости, — продолжал офицер, — но дальнейшее соротивление бессмысленно и я прошу вас уступить! Думаю, что ни у кого из ваших соотечественников не хватит духу бросить в вас после столь блистательной обороны камень!
— Вы имеете в виду живых? — спросил Наполеоне.
— Конечно! — недоуменно пожал плечами офицер.
— Тогда советую вам посмотреть вокруг! — продолжал Буонапарте.
— Зачем? — все с тем же удивлением спросил офицер.
— А затем, чтобы увидеть наших мертвых товарищей! — повысил голос Наполеоне. — Живым-то мы сможем объяснить, почему сдались, а вот как быть с ними?
— Да чего тут рассуждать! — воскликнул недовольный переговорами с мятежниками сержант и зажег фитиль.
Но в то самое мгновение, когда ему осталось только подести его к пакле, случилось неожиданное. В сопровождении свиты на переговоры с мятежниками явился сам Баррен. Но куда больше удивления вызывал сопровождавший его Арена.
Конечно, полковник пришел сюда не доброй воле, а только после того, как ему пообещали снять его с должности, поскольку все больше и больше жителей изъявяли желание идти сражаться против французов. Он подошел к двери и громко сказал:
— Подпоручик Буонапарте, прошу вас прекратить это безумие!
Баррен хотел еще что-то сказать, но Арена перебил его.
— Набули, ты слышишь меня?
— Да! — послышалось из-за двери.
— Впусти меня!
В следующее мгновение дверь приоткрылась, и Арена проскользнул в комнату. Заметив удивленный взгляд приятеля, он поспешил объясниться.
— Все эти дни я скрывался у родственников, — сказал он, — но сегодня мне сообщили, что, если мы не прекратим сопротивления, нас приказано уничтожить! Давай уступим, Набули! Нас ведь, действительно, перебьют, как куропаток! И тогда все, никакой новой Корсики мы не увидим! А так у нас еще есть шанс показать, чего мы стоим! Революция только начинается!
Буонапарте молчал. Он прекрасно понимал, что Арена прав и погибнуть именно сейчас, когда все только начиналось, было бы высшей глупостью. Но к здравому смыслу примешивалось и честолюбие. Да и не любил он слова «сдаваться».
Прекрасно понимая, что сейчас творилось в душе приятеля, Арена сказал:
— Мы не сдались, а победили даже сейчас! Ведь это они боятся нас! Да и о них, — кинвул он на раненых, — надо подумать…
Буонапарте подошел к лежавшему в луже крови Раванелли. Тот был еще жив.
