— Все хорошо, Пиетро! — опустившись на колени перед своим спасителем, проникновенно произнес он. — Наша родина будет свободна!
Раванелли слабо улыбнулся и хотел что-то сказать, но вместо слов на его губах появилась розовая пена, из глаз брызнули слезы и он умер.
Буонапарте закрыл ему глаза и поднялся с колен. Он вздохнул… Да, за все в этом мире надо платить. Не произнося ни слова и ни на кого не глядя, он медленно двинулся к выходу. За ним на каком-то подобии носилок на вытянутых вверх руках несли тело Пиетро, покрытое национальным флагом Корсики. И было во всей этой сцене нечто от времен Юлия Цезаря или Александра Великого.
Когда порядок был водворен, зачинщик восстания, артиллерийскому подпоручику Буонапарт было предписано покинуть город. Но это уже мало волновало его. Он достиг, чего хотел и уходил непобежденным. О том, что брошенные им семена пали на благдатную почву, говорило количество жителей Бустии, пришедших проводить отчаянного офицера. Понимая, что любая речсь может быть истолковнана не в его пользу, он ограничился всего одной фразой. Но зато какой!
— Наши братья в Бастии, — сказал он провожавшим его людям, — порвали свои цепи на тысячи кусков, и Корсика никогда не забудет нашего подвига!
Молодой офицер очень надеялся на то, что Учредительное собрание узнает от посланного им курьера о кровавых событиях в Бастии раньше, чем оно получит официальный доклад губернатора.
Да и чего они, если разобраться, требовали? Только присоединения Корсики к Франции! То есть того, о чем должны были мечтать и сами депутаты. Корсика занимала важное место в Средиземном море, и он не сомневался, что Саличеттии сумеет найти правильные слова, даыб привлечь к их острову интерес депутатов …
На этот раз все случилось именно так, как того и желал Буонапарте. 30 ноября 1789 года его письмо было прочитано на заседании Учредительного собрания Вольнеем.
После недолго обсуждения собрание решило отныне считать остров Корсику частью французского государства. Управление острова должно осуществляться согласно принятой конституции, и король должен посылать и на Корсику все постановления Учредительного собрания.
Буонапарте мог быть теперь спокоен еще и потому, что сам Паоли приветствовал присоединение его родины к Франции. В письме от 23 декабря он писал депутатам Учредительного собрания от Корсики: «Чья бы рука ни возвратила нашему отечеству свободу, я поцелую ее со всей искренностью и полным воодушевлением».
С этой целью он послал даже для пропаганды одного из своих близких на Корсику. Изгнанным корсиканцам была объявлена амнистия, и все они вернулись на родину. Более того, депутаты просили Паоли вернуться на Корсику, и тот принял их предложение.
На Корсике постановление Учредительного собрания было опубликовано только через два месяца, однако корсиканцы узнали о слиянии своего острова с Францией из писем своих депутатов и из «Moniteur universelle». Ими овладела несказанная радость, проявившаяся в пламенном воодушевлении.
Наконец-то, после долгих двадцати лет, они опять получат право носить оружие и смогут снова защищать себя, защищать свое дорогое отечество! С ними не будут больше обращаться, как с рабами! Из заклятых врагов Франции они словно по мановению волшебной палочки превратились в ее друзей. И те самые корсиканцы, которые нанавидели предателей Буонапарте и Буттафоко, теперь повсюду прославляли французов. А сын одного из главных изменников родины Наполеоне Буонапарте, в шесть лет поклявшийся бороться с захватчиками не на жизнь, а на смерть, не переставал с искренним воодушевлением повторять:
— Франция раскрыла нам свои объятья. С этого дня у нас те же интересы и те же заботы, как у французов! Море не разделяет теперь нас друг от друга!
Однако Генуе не понравилось такое решение, и она опротестовала его, сославшись на договор 1768 года, который уступал французскому королю лишь суверенитет в королевстве Корсике.
Против обращения Генуи, противоречившего новым принципам, восстали все депутаты, и Саличетти, с негодованием заявил: «Страдающий от неопределенности своего положения народ боится, что остров перейдет к Генуе. Он принадлежит Франции и не хочет принадлежать никому другому!» Гара презрительно добавил: «Генуя утверждает, будто она уступила корсиканцев. Людей и наций не уступают!»
Франция не уступила, и целую неделю Корсика праздновала радостное событие. В горах зажигали потешные огни, в церквях пели «Te deum».
Иллюминации, балы и торжества свидетельствовали о радости освобожденного народа. Буонапарте приказал поднять над Аяччо белое знамя с надписью: «Да здравствует нация! Да здравствует Паоли! Да здравствует Мирабо!» Во всех городах была создана милиция, и корсиканцы с гордостью и с чувством собственного достоинства носили оружие.
