23 июля, после смуты в Париже, жертвами которой пали Фулон и Бертье, Мирабо выступил с горячим протестом против насилия, пятнающего свободу: «Общество скоро распалось бы, если бы толпа приучилась к крови и беспорядкам, приучилась ставить свою волю выше всего и бравировать законы».
25 июля он протестовал против вскрытия и прочтения писем: «Может ли народ, получивший свободу, — заявил он, — заимствовать у тирании её обычаи и правила? Прилично ли ему нарушать нравственность после того, как он сам был столько времени жертвой лиц, её нарушавших?». Мнение его восторжествовало, несмотря на возражения Робеспьера.
Мирабо сочинил Декларацию прав человека и гражданина и протестовал против немедленного её обсуждения. Он считал необходимым, чтобы Декларация прав составила первую главу конституции, и требовал, чтобы окончательная редакция её была отложена до того времени, когда остальные части конституции будут вполне выработаны, так как в противном случае предисловие может оказаться противоречащим содержанию книги.
Однако Национальное собрание состояло большей частью из людей, неопытных в практической политике и мечтавших об идеальной конституции.
Требование Мирабо навлекло на него ожесточенные нападки. Ему бросили упрек в том, что он хочет заставить собрание принимать противоположные решения. Предложение об отсрочке было отвергнуто, и палата в течение двух почти месяцев обсуждала, в каких выражениях должна быть составлена декларация.
Мирабо ясно видел опасность ниспровержения существующего строя раньше, чем созданы основы нового, и был убежден в необходимости сохранения монархии, как единственного оплота против анархии. Когда поднят был вопрос о вето короля, Мирабо выступил его защитником, находя, что королевская власть и без того достаточно ослаблена.
«Я, — сказал он, считаю вето короля настолько необходимым, что согласился бы жить скорее в Константинополе, чем во Франции, если бы оно не существовало. Да, я заявляю открыто, что не знаю ничего ужаснее владычества 600 лиц, которые завтра могли бы объявить себя несменяемыми, послезавтра — наследственными и кончили бы присвоением себе неограниченной власти, наподобие аристократии всех других стран».
В конеце концов, Мирабо осознал свое бессилие заставить собрание действовать так, как ему казалось необходимым для блага Франции. Через посредство Ла-Марка, близкого к королеве лица, он попытался вступить в сношения с двором, надеясь привлечь его на сторону преобразований и этим путем упрочить новые реформы и связать в одно все партии.
Образ действий, который он предлагал двору, был вполне конституционный, как видно из мемуара, представленного им королю после событий 5 и 6 октября.
«Положение короля, — писал Мирабо, — в столице небезопасно, он должен удалиться внутрь Франции, например в Руан, и оттуда, обратившись с воззванием к народу, созвать конвент. Когда этот конвент соберется, король должен признать, что феодализм и абсолютизм исчезли навсегда и что между королем и нацией установились новые отношения, которые должны честно соблюдаться с обеих сторон. Нация имеет права, они и должны быть не только восстановлены, но и упрочены».
Вместе с мемуаром Мирабо представил план учреждения министерства, ответственного только перед собранием. Непреодолимым препятствием к осуществлению этого плана явилось решение Национального собрания, запрещавшее его членам принимать звание министров — решение, против которого яростно протестовал Мирабо.
Королева долго отказывалась вступить в сношения с Мирабо, что приводило последнего в величайшее негодование. Ла-Марк удалился в свои бельгийские поместья, но в апреле 1790 года был вызван из Брюсселя. Переговоры возобновились, и королева согласилась принять услуги «чудовища», как она называла Мирабо. С этого дня и до смерти Мирабо имел деятельные сношения с двором.
Взамен оказываемых Мирабо услуг, король обязывался уплатить долги Мирабо, простиравшиеся до 200 000 франков, давать ему в месяц по 6000 ливров и вручить Ла-Марку миллион, который должен был быть передан Мирабо по окончании сессии, если он будет служить интересам короля.
Мирабо с совершенно спокойной совестью согласился на эту сделку, считая себя негласным министром, вполне заслуживающим плату за труды. «Его не купили, — с известной долей иронии говорил Сен-Бев, — a ему платили».
Но дело было не только в деньгах. Если при обсуждении вопроса о праве объявлять войну и заключать мир Мирабо и поддерживал королевскую прерогативу, то лишь в силу глубокого убеждения в невозможности существования исполнительной власти, лишенной всякого авторитета. Если он возражал против действий собрания, то лишь потому, что возмущался его теоретическими увлечениями и непониманием действительной жизни.
Его приводило в негодование и многословие прений. Чтобы установить какие-нибудь правила в этом отношении, он попросил своего друга Ромильи составить подробный доклад о правилах и обычаях английского парламента и перевел его на французский язык, но палата не приняла его к руководству.
