«Речь зашла о „Докторе Живаго“ – когда, дескать, напечатаете (как будто именно Бондарев принимал решение о публикации романа Пастернака и всячески ему препятствовал). Писатель ответил то, что он по этому поводу думал: роман скучный и неинтересный. Да и антисоветский к тому же. Когда будет напечатан? – слышалось из аудитории. Вы хотите читать это? – спросил Бондарев. На минуту настала тишина, и кто-то громко ответил: да! Тогда вам надо жить при другой социальной системе, – с грустью ответил писатель. И ведь правду ответил: при иной социальной системе мы сейчас живём, свободно читая „Доктора Живаго“. Много лет спустя я узнал, что „Да!“ сказал писатель Алексей Варламов, тогда студент филфака. Сколько десятилетий прошло, когда случайно вспомнили тот эпизод!..
Этим ответом Ю. Бондарев обозначил границу между собой и революционно настроенной студенческой аудиторией: в революцию и новую социальную систему – без меня. Тогда мне было жалко, что он не с нами, взыскующими Пастернака, Набокова, Ходасевича и Адамовича, парижскую ноту, русский Берлин и пр. и пр. Сейчас не могу не оценить его честность и прямоту. Он прекрасно понимал, что этим ответом он перечёркивает прежнюю свою репутацию и определяет новую – советского ретрограда и адепта охранительной идеологии (хотя охранять в те последние советские годы было, в сущности, уже нечего)» (Профессорский журнал. Серия: Русский язык и литература. М., 2020. № 4. С. 2–3).
Не сумев летом 1986 года перебраться из Союза писателей России в Союз писателей СССР, Бондарев через какое-то время попробовал пробиться в Академию наук СССР. «Б. Н. Билунов (отдел науки ЦК), – записал 24 марта 1988 года в свой дневник Игорь Дедков, – рассказал, что Л. Леонов по телефону просил поддержать выдвижение Ю. Бондарева в члены-корреспонденты Академии. Ему сказали, что поздно, выдвижение уже прошло. Леонов настаивал, объяснял, что был в отъезде. Пришлось обращаться в Академию, но там это предложение отклонили».
Два слова о том, кем был Борис Билунов. В спортивном мире его знали как одного из сильнейших советских шахматистов. Но он пошёл не по спортивной, а по научной линии, стал изучать историю Болгарии, пока его не заметил и не взял в партаппарат Вадим Медведев, поручив ему курировать гуманитарные отделения Академии наук СССР.
Кстати, а кто тогда пробился в членкоры? Критик Феликс Кузнецов. Правда, он прошёл с большим скрипом и под давлением Агитпропа ЦК.
Бондарев в своих неудачах обвинил прорабов перестройки, которые сгруппировались вокруг Александра Яковлева. Он не сдержался и летом 1988 года попытался дать яковлевцам бой. Выступая 29 июня на XIX Всесоюзной партконференции, писатель уподобил перестройку взлетевшему самолёту, который не знал, куда ему приземлиться. «Можно ли, – вопрошал Бондарев, – сравнить нашу перестройку с самолётом, который подняли в воздух, не зная, есть ли в пункте назначения посадочная площадка?» Эта яркая метафора очень не понравилась романисту Григорию Бакланову и офтальмологу Святославу Фёдорову. «Я, – доложил Бакланов, – получил ряд телеграмм и звонков. Одну телеграмму я передал сегодня в Президиум. Содержание её такое: „Неужели, товарищи писатели, никто не ответит Нине Андреевой и Юрию Бондареву?“ Лежит телеграмма в Президиуме (Шум в зале)». Правда, Бакланов забыл добавить, что с 1946 года он более двадцати лет был лучшим другом Бондарева и тот в ту пору готов был за него, как говорили, всех порвать.
