По писавшемуся ею во время пребывания в Грассе «Грасскому дневнику» видно, как он ее просто муштрует. Всегда есть очень опасная грань между обучением и муштрой. Муштра – это значит: «Делай как я, смотри, как я, и в ту сторону, куда я». В «Грасском дневнике» видно, как поначалу она в полном восторге от всего. Но дальше, если читать внимательно, видно, как в ней нарастает раздражение. Про Бунина она уже пишет, что у него или болит живот (раньше не писала), или он не приветлив с гостями. Видно, как она начинает внутренне сопротивляться.
Понятно, что дело только «ученичеством», и в этом и будет испытание для Веры Николаевны, не ограничилось. Слишком много солнца, слишком телесен Бунин, слишком прекрасна Галина.
Вера Николаевна торгуется на рынке за кусок мяса (денег, как всегда, не хватает – а до Нобелевской премии еще далеко), убирает дом, донашивает за «нашей девочкой» платья. А Иван Алексеевич с «нашей девочкой» играют в любимую игру: ходят, осматривают окрестности, делают вид, что подыскивают себе виллу.
Вот один абзац из «Грасского дневника»:
С каким наслаждением карабкались мы по каким-то отвесным тропинкам, заглядывали в ворота чужих вилл, обходили их кругом и даже забрались в одну, запертую, необитаемую, с неубранным садом, где плавали в бассейне покинутые золотые рыбки и свешивались с перил крыльца бледные ноябрьские розы. Потом, стоя на высоте, смотрели на закат с небывалыми переходами тонов… Какая красота, какое томление…
Но Вера Николаевна, вернувшись с рынка, не позволяет себе ни томления, ни резкого слова. (А может, и не хочет ничего резкого сказать? Может, ей все нравится?) Она играет в дочки-матери. «Давай купим ей чулочки, она же так увлекается одеждой. Давай купим ей шляпку». «Давай мы ее отпустим в Канны, пусть там повеселится». И покупают, и веселится.
А потом у Галины начинается совершенно неожиданный роман (не сам роман как таковой, наверное, потряс Бунина, а с кем он начался) – и «их девочка» уезжает.
Бунин, кстати, не может простить ей этой «измены» (господи, сколько же у нас в последних абзацах кавычек), даже хочет отомстить с помощью текста: а как мы иначе еще можем отомстить? А Вера Николаевна, напротив, переписывается с ней почти до конца жизни.
Нельзя украсть чужой аромат. Даже если сперва эта затея принесет тебе удачу, то потом останется только боль. У Бунина есть жестокий рассказ – кажется, он именно о том, что испытывал сам Бунин. Но, как всегда, смог это переплавить в текст.
– Нетерпелив, как мальчишка! – сказала она гневно. – Вот выпьем еще по бокалу и пойдем…
И гордо взялась за бутылку. Но он, с налившимися кровью глазами, всем телом кинулся на нее и сбил с ног на пол, на бобрик. Она уронила бутылку и, зажмурясь, с размаху дала ему жестокую пощечину. Он сладко застонал, склонив голову, защищаясь от нового удара, и навалился на нее, подхватывая одной рукой ее голый зад, а другой быстро расстегиваясь. Она вцепилась зубами ему в шею и, вскинув правое колено, так страшно ударила им в его живот, что он отлетел под стол, но тотчас вскочил, поймал с полу бутылку и треснул ее, полуподнявшуюся, в голову. Она, икнув, упала навзничь, раскинув руки, и широко раскрыла рот – из него густо лилась кровь. Он схватил со стола часы и бумажник и кинулся в прихожую.
