И опять наплывает туман, и опять он мешает течению жизни наоборот (но мы победим это сопротивление – мы досмотрим этот «фильм» до конца, в перемотке, иногда даже с комическим звуком, от конца до начала), и вот уже сон о Нобелевской премии втискивается в обратное повествование. Зачем он тут? Может, это Бунин мешает выпрямить свою жизнь, хочет, чтобы все было, как в его лучших рассказах, прерывисто, с темными лакунами, с игрой света в темных аллеях? Мы так много говорим о любви, что забыли о главном: о славе, о деньгах, о старости, о победах и пораженьях. Которые, если верить Пастернаку, мы сами друг от друга отличать не должны – но нет, на самом деле должны: иначе как мы напишем свой идеальный текст?
Цветаева злится:
Премия Нобеля. 26-го буду сидеть на эстраде и чествовать Бунина [Цветаева говорит здесь о чествовании Бунина по случаю присуждения премии в Париже 26 ноября 1933 г.]. Уклониться – изъявить протест. Я не протестую, я только не согласна, ибо несравненно больше Бунина: и больше, и человечнее, и своеобразнее, и нужнее – Горький. Горький – эпоха, а Бунин – конец эпохи. Но – так как это политика, так как король Швеции не может нацепить ордена коммунисту Горькому… Впрочем, третий кандидат был Мережковский, и он также несомненно больше заслуживает Нобеля, чем Бунин, ибо, если Горький – эпоха, а Бунин – конец эпохи, то Мережковский эпоха конца эпохи, и влияние его и в России и за границей несоизмеримо с Буниным, у которого никакого, вчистую, влияния ни там, ни здесь не было. А посл‹едние› новости, сравнивавшие его стиль с толстовским (точно дело в «стиле», т. е. пере, которым пишешь!), сравнивая в ущерб Толстому – просто позорны. Обо всем этом, конечно, приходится молчать.
Потом продолжает (и тут достается и Мережковскому с Гиппиус):
Мережковский и Гиппиус – в ярости. М. б. единственное, за жизнь, простое чувство у этой сложной пары. Оба очень стары: ему около 75, ей 68 л‹ет›. Оба – страшны. Он весь перекривлен, как старый древесный корень,
Бунина еще не видела. Я его не люблю: холодный, жестокий, самонадеянный барин. Его не люблю, но жену его [Цветаева посылает поздравительную телеграмму В.Н. Буниной.] – очень.
Она же – в письме к Льву Шестову. Еще до всякой премии. 8 февраля 1926-го:
…Вы дружите с Буниным? Мне почему-то грустно. Может быть, от тайного и сильного сознания, что с ним, Буниным, ни Вам, который его знает десять лет (?), ни мне, которая его видела раз, никому – никогда – до последней правды не додружить. Человек в сквозной броне, для виду, – может быть худшая броня.
Набоков (злой, ироничный Набоков – и вот он, как и когда-то зеркальная тема, в текст возвращается) тоже пишет не очень ласковое. Когда Бунин, еще победитель, еще не потративший свою премию ни на чужие просьбы, ни на свои нужды, зовет его в какой-то модный парижский ресторан для задушевной беседы. Но, к сожалению, Набоков не любил ни задушевных бесед, ни ресторанов.
