…Бунин, подвижный пожилой господин с богатым и нецеломудренным словарем, был озадачен моим равнодушием к рябчику, которого я достаточно напробовался в детстве, и раздражен моим отказом разговаривать на эсхатологические темы. К концу обеда нам уже было невыносимо скучно друг с другом. «Вы умрете в страшных мучениях и в совершенном одиночестве», – горько отметил Бунин, когда мы направились к вешалкам… Я хотел помочь Бунину надеть его реглан, но он остановил меня гордым движением ладони. Продолжая учтиво бороться – он теперь старался помочь мне, – мы выплыли в бледную пасмурность парижского зимнего дня. Мой спутник собрался было застегнуть воротник, как вдруг приятное лицо его перекосилось выражением недоумения и досады. С опаской распахнув пальто, он принялся рыться где-то под мышкой. Я пришел ему на помощь, и общими усилиями мы вытащили мой длинный шарф, который девица ошибкой засунула в рукав его пальто. Шарф выходил очень постепенно, это было какое-то разматывание мумии, и мы тихо вращались друг вокруг друга, к скабрезному веселью трех панельных шлюх. Закончив эту операцию, мы молча продолжали путь до угла, где обменялись рукопожатиями и расстались.
Впрочем, может, этого «танца» вокруг оси Бунина и не было. По крайней мере, сам Бунин в 1951 году в письме к Алданову, когда коснулся там набоковской «Лолиты», заметит:
А вчера пришел к нам Михайлов, принес развратную книжку Набокова с царской короной на обложке над его фамилией, в которой есть дикая брехня про меня – будто я затащил его в какой-то ресторан, чтобы поговорить с ним «по душам» – очень на меня это похоже!
Кому из них верить, непонятно.
…Но вообще любая удача – даже чужая – каждого из нас лелеет и лечит. Так и хочется, чтоб все так и осталось хорошо, как в тот день, когда раздался этот звонок по телефону.
Вера Николаевна вспоминает:
9 ноября. Завтрак. Едим гречневую кашу. Все внутренне волнуемся, но стараемся быть покойными. Телеграмма Кальгрена нарушила наш покой. Он спрашивал, какое подданство у Яна. Ответили:
Перед завтраком Леня мне говорит: «Вот теперь чистят фраки-мундиры, готовятся к заседанию, бреются».
За завтраком я: «Давай играть в тотализатор. Ян, ты за кого?» – «Мне кажется, дадут финляндцу, у него много шансов…» – «А вы, Галя?» – «Не знаю… ничего не могу сказать». Я: «А мне кажется, если не русскому, то португальцу скорее».
После завтрака все расходятся. Бунин опять садится писать. Домочадцы предлагают кино. Он сперва отказывается, потом все-таки пошли. Правда, не все. Кто-то должен ждать телеграммы. Спрашивают, в каком «синема» они будут.
Вера Николаевна принимает ванну. И вдруг звонок. Вера Николаевна кричит, чтобы взяли трубку. (Мы чувствуем, как сейчас стучит время.) Трубку берут, а потом всё же зовут ее.
