В деревнях знали об этом увлечении барина и иногда приносили ему то поговорку, то присловье, то частушку. Был даже один мальчик пяти-шести лет, которому Бунин обещал за каждую находку давать пятак. Надо сказать, по тем временам достаточно большие деньги. «И вот он частенько прибегал ко мне и приносил что-то, – писал Бунин. – Сдавалось мне, что половину он сам сочинял, но до чего парень был талантливый!»
И вот это все погибло. Распылилось, пошло на самокрутки. Но забавно, что даже сконструированные, специально написанные в Советском Союзе якобы народные частушки (так люди не поют, об этом люди не поют – народ же не дурак) он тоже как бы «собирал», сразу запоминал.
Когда на нобелевские деньги он купил громадный приемник «Дюкрете» (а вот и еще одна нам обещанная скрытая рифма), то часто настраивался на московскую волну (чтобы, видимо, подпитать свою ненависть) и иногда, отложив работу, сбегал вниз в столовую, служившую гостиной, чтоб с комическим видом выкрикнуть только что услышанное по радио:
…Но справедливости ради после окончания Второй мировой – Бунин уже не был так непримиримо настроен к советской державе. Сохранял отстранение, но былой ненависти уже не было.
Оказывается, Бунин много читал из тех новинок, которые выходили в России. Например, он любил Паустовского. И – а это вот уже совсем удивительно – восхищался поэмой Твардовского «Василий Теркин».
У Л.Ф. Зурова в дневнике за 8 июля 1960 года есть запись-воспоминание о чтении Буниным «Василия Теркина»:
В тот год Иван Алексеевич был болен, лежал в постели. Медленно терял силы, но голова его была на редкость ясна. Обычно я брал на просмотр новые повести, романы и сборники стихов в «Доме книги». Мы были бедны. Покупать не могли. В «Доме книги» я увидел книгу Твардовского. Попросил ее одолжить на несколько дней. Начал читать ее в магазине, потом читал ее на бульваре Сен Жермен. Читал и в метро. Был в полном восхищении (а солдатскую жизнь я знаю). Вернувшись домой, я передал книгу Ивану Алексеевичу.
– Что это с вами? – спросил он. – Отчего вы пришли в необыкновенный восторг?
– Прочтите, Иван Алексеевич.
– Ерунда, – недоверчиво сказал он, махнув рукой.
Он устал от литературной тенденциозности и фальши; раскрывая книгу, обычно махал рукой:
– Посмотрю.
Через десять минут он позвал меня к себе и, приподнявшись, держа книгу в руках, воскликнул:
– Да что же это такое! Настоящие стихи!
Он читал отрывки вслух и говорил:
– А здесь как сказано. Поэт! Настоящий поэт!
При встрече с чужим даром Бунин как будто ожил. Это даже можно назвать изумлением. Он, более того, захотел делать пометки, но делать этого было нельзя: мы помним, что книгу надо было возвращать.
Как человек, долго собиравший фольклор, он не мог не заметить: труднейшее дело говорить солдатским языком, очень легко начать фальшивить. А тут ни одного срыва.
Настоящая поэзия, такая удача бывает редко. Какие переходы. Талантлив. Подлинный солдатский говор. А для поэта это самое трудное.
Потом стали говорить, что эмигрантские поэты не смогут этого оценить: там в большинстве своем у них головное, поддельное – ему не нравилась лишняя изысканность.
В чем прелесть книги Твардовского. Да и откуда им знать? Разве они переживали что-либо подобное! Ведь они ни народа, ни солдатской речи не слышат. У них ослиное ухо. О русской жизни не знают и знать не хотят, замкнуты в своем мире, питаются друг другом и сами собою.
Об этом, вторя Бунину и, вероятно, не зная мнения старшего товарища, говорил и поэт Борис Поплавский:
