Новая эмигрантская литература, та, что сложилась в изгнании, честно сознается, что ничего иного и не знает… Не Россия и не Франция, а Париж ее родина…
Видимо, против этого восстает и сам Бунин. «Ослиное ухо» ему нестерпимо.
Вот вы услышите, скажут: ну, что такое Твардовский. Да это частушка, нечто вроде солдатского раешника. А ведь его книга – настоящая поэзия и редкая удача! Эти стихи останутся. Меня обмануть нельзя.
И вот он лежит и смеется, удивляется легкости чужого поэтического языка. Даже не дает книгу Вере Николаевне. Но уговор дороже денег – и вот книга опять отправляется в магазин.
…Моя подруга, которой я отправляю новые страницы книги по мере их написания, присылает мне электронную записку (как же изменилось время: раньше эту записку принес бы мифический на́рочный, если бы мы жили в заповедные дореволюционные времена, или она пришла бы советским письмом, или отстукалась вневременной телеграммой); в записке сказано: «Я прочитала, у меня странное чувство возникает почему-то. Чем больше читаю – тем больше тревоги какой-то за Бунина. Словно действительно, конец – это только начало».
И с той стороны жизни – пустота, и с этой – темнота. И в середине – сплошные концы и катастрофы. Эмигранты первой волны это должны были, наверное, сильно чувствовать.
Это стихотворение Георгия Иванова позволит нам потом перескочить в нашем обратном отсчете к бунинскому отъезду из России, который, как и для многих, стал неотменимой вехой – до и после. Между «до» и «после» помещается «никогда». И поэтому никто нам не поможет. И поэтому даже не надо помогать. (На самом деле надо, надо.)
Георгий Иванов возник тут неслучайно.
Иванов – первый поэт эмиграции, Бунин – первый прозаик. Но разногласия между ними были, и, кажется, они были принципиальными.
Познакомились они друг с другом в 1926 году на юбилее Бориса Зайцева. Об этом вспоминает поэтесса и романистка Ирина Одоевцева в своей книге мемуаров «На берегу Сены». У нее, кстати, есть любопытное замечание, к нашей истории отношения не имеющее, но уж очень оно смешное, точное.
Не из скромности или застенчивости – в те годы я была гораздо самоувереннее, чем сейчас, ведь я (может быть, и не по заслугам) была очень избалована успехом. Волновалась я, как всегда, перед знакомством с большим поэтом или писателем оттого, что они все своим внешним обликом разочаровывали меня. Исключение из этого правила составляли только Ахматова и Блок. Все остальные, включая и Алексея Толстого, и Марину Цветаеву, с которой я познакомилась в Берлине в двадцать третьем году, с первого взгляда заставляли меня пожалеть, что я с ними встретилась – ах, лучше бы я их не видела совсем!
Иванов и Бунин об очном знакомстве не пожалели.
Впрочем, сперва оно было вполне светским. Что неудивительно: в 1930 году Иванов публикует ироническую заметку в журнале «Числа». Заметка имеет название «Чья бы корова трещала».
Иванов пишет там:
