Но, видимо, и это стихотворение не нравится Бунину. Впрочем, чего ждать от нашего героя? Мы отлично помним его желчные характеристики, данные современникам.
Бунин вообще всех валил в одну кучу: футуристы, туда же сыплются и прежде их возникшие декаденты, потом сверху летят абстракционисты.
«Не везет» даже Блоку.
Хорош ваш Блок! Просто эстрадный фигляр. В ночном кабаке после цыган – отчего же – послушать можно. Но к поэзии это никак не относится. Решительно никак. Эти – пусть музыкальные – вирши даже не спуск в преисподнюю, в ад, а в грязное подполье, в подвал «Бродячей Собаки», где «пьяницы с глазами кроликов –
То, что в одной из прогулок по Парижу Одоевцева даже не пытается защитить Блока, поражает разгоряченного собственной речью Бунина, застает его же самого врасплох.
– Вы что? Устали? Уморились?
Я смотрю на часы на руке.
– Уже четверть четвертого. Жорж будет беспокоиться – куда я пропала.
Он кивает.
– Конечно, будет. Как не беспокоиться, когда он так вас любит, слишком сильно любит. Толку от такой любви никакого. Ни вам, ни ему. Одно беспокойство и мученье. Знаю. И как еще знаю – по опыту. А поделать ничего нельзя – приходится терпеть. Теперь он, конечно, с ума сходит, а вернетесь вы – закатит вам скандал. И еще какой! Все как полагается. Это и есть великая любовь, посланная богами смертным, как наказание и лютая казнь. Самая неподдельная, великая любовь.
Одоевцева ловит Бунина на слове:
– А Веру Николаевну вы тоже так любите? – неожиданно спрашиваю я и, смутившись от собственной бестактности, чувствую, что краснею. Ведь меня с детства учили:
Но у Бунина свои представления о такте и бестактности. Он сразу же отвечает:
– Веру Николаевну? Нет. Совсем другое дело. Даже сравнивать дико. Люблю ли я ее? Разве я люблю свою руку или ногу? Разве я замечаю воздух, которым дышу? А отсеки мне руку или ногу, или лиши меня воздуха – я изойду кровью, задохнусь – умру.
И мы уж помним эти слова, они возникали в нашем рассказе раньше. А вот этого мы еще не слышали:
– Да, без нее я вряд ли могу жить. Но сказать, что я ее люблю, – (тут он недоумевающе разводит руками). – Нет, или вернее люблю, как себя, не замечая этого. Ведь о том, что я люблю себя, я не помню и даже рассержусь, если кто-нибудь назовет меня «самолюбцем». Возможно, что это и есть самый высокий, правильный род любви – по завету Христа: «Люби ближнего, как самого себя». Без преувеличений, трагедий и мук. Не замечая своей любви. Она часть меня, составная, неотъемлемая часть меня. Яснее я объяснить не могу. Но с ней разлуку мне бы пережить не удалось.
