И тут же – по-бунински – как писатель нападает на свою тоже пишущую собеседницу, указывая широким жестом на море:
– Ну, как бы вы описали это волшебство, вы – нелюбительница описаний природы?
Одоевцева смотрит на легкие золотисто-розовые облака, которые тают в голубом небе, и сразу попадает в ловушку:
Закатные облака похожи на ангелов, пролетающих над морем, чтобы утешить чаек, рыб и рыбаков, попрощаться с ними, перед тем как вернуться к себе домой, в рай.
Смешная сцена. Реакцию Бунина не трудно предугадать.
Ну, конечно, конечно. Без ангелов у вас всех не обходится. Ангелы у вас всех, особенно у Смоленского, какая-то домашняя птица, вроде курицы, под всяческими соусами подаются. Жареные, вареные, свежеощипанные – ведь и перья из ангельских крыльев на поэтическую потребу идут. А уж о лире и не говорю. Кому только ангелы ее не протягивали. Даже Ходасевичу, помните: «Мне ангел лиру подает…» – На, играй на ней райские песни! Сладкозвучничай!
Одоевцевой, что называется, нечем крыть.
Адамович когда-то сказал в своих воспоминаниях о Бунине:
Я никогда не мог смотреть на него, говорить с ним, слушать его без щемящего чувства, что надо бы на него наглядеться, надо бы его наслушаться, именно потому, что это один из последних лучей какого-то чудного русского дня.
Бунин как будто несет этот последний луч чудного русского дня. Дня, которого он уже не увидит. Может, поэтому он не полюбил так стихотворение Иванова про «хорошо, что нет Царя, хорошо, что нет России» – именно из-за последних строчек: «что никто нам не поможет и не надо помогать», в которых так легко заменить «и не надо помогать» на «и не надо вспоминать», пусть и в ущерб точности текста и повтору однокоренного слова, но оно где-то сквозит, это слово про ненужность памяти, как будто прячась за всем остальным текстом, как «облак», как тень. Но и просить о помощи некого. Никто и не поможет.
Бунин (или его герой?) ложится на нижнюю койку не раздеваясь. Нельзя раздеться: сильно качает, один момент – и выбросит тебя с койки, ударит об стену, об умывальник, да и вообще слишком холодно.
Все ходит ходуном, все качается. Так вот ты какое, отплытие с родины. Ударяет волна в задраенный иллюминатор, стекает и бурлит – родина на прощание тебе грозит и тебя проклинает. Бунин сейчас как Иона в чреве кита.
И повелел Господь большому киту поглотить Иону; и был Иона во чреве этого кита три дня и три ночи.
И помолился Иона Господу Богу своему из чрева кита и сказал: к Господу воззвал я в скорби моей, и Он услышал меня; из чрева преисподней я возопил, и Ты услышал голос мой.
Ты вверг меня в глубину, в сердце моря, и потоки окружили меня, все воды Твои и волны Твои проходили надо мною.
И я сказал: отринут я от очей Твоих, однако я опять увижу святый храм Твой.
Бунин лежит (или его герой лежит?) в этом железном чреве и, все безвольнее отдаваясь в полную власть этому гроханью и уханью, иногда то задремывает, то вдруг просыпается от особо бешеных размахов и тогда хватается за койку, чтобы не вылететь из нее.
Гудит труба в рукомойнике, сточная дыра там тоже гудит. И вдруг перестает гудеть и начинает булькать – ревет и захлебывается.
