Объяли меня воды до души моей, бездна заключила меня; морскою травою обвита была голова моя.
До основания гор я нисшел, земля своими запорами навек заградила меня; но Ты, Господи Боже мой, изведешь душу мою из ада.
Когда изнемогла во мне душа моя, я вспомнил о Господе, и молитва моя дошла до Тебя, до храма святаго Твоего.
Чтущие суетных и ложных богов оставили Милосердаго своего, а я гласом хвалы принесу Тебе жертву; что обещал, исполню: у Господа спасение!
И сказал Господь киту, и он изверг Иону на сушу.
Но это Иону уже извергли на сушу, а Бунину (или его герою?) еще плыть и плыть.
И текут часы, час за часом, и даже кажется, что никогда уже не кончится эта мука качки, эта ночь и этот мрак, вой ветра, гудение сточной дыры, эти удары об корму и иллюминатор, завывание, шум и плеск, шипение – и снова «всё новые и новые удары то и дело налетающих откуда-то из страшной водной беспредельности волн».
И то ли Бунину, то ли его герою полуснится, полубормочется в голове, какое-то неполное забытье баюкает:
Бунин или герой его спрашивает сам у себя: «Как дальше? Ах да, вспомнил».
На самом деле это герой, а не Бунин, персонаж рассказа «Конец» лежит на нижней полке. Бунин с Верой Николаевной как-то умостились на верхней, одной.
В ее воспоминаниях есть режущая деталь:
Устроившись в каюте, я поднялась в рубку. Там сидят недовольные французы, они возмущаются, что на французском пароходе получили каюты русские.
Вот она – начавшаяся эмиграция. Они даже еще не успели доплыть до Европы.
А до этого была спешка и самое тяжелое утро в жизни.
Из города доносится пальба, прибегают люди с испуганными лицами, без вещей, вскакивают на пароход. У некоторых есть билеты, а у других ничего нет, они и не планировали, но «все побежали, и я побежал». Это паника. Она царит в городе уже со вчерашнего вечера.
25 января/7 февраля. ‹…› Прибывшие рассказывают, что стрельба на Софийском спуске уже, что с Херсонской уже нельзя добраться. Хороши бы мы были, если бы нас французы не погрузили вчера. Вероятно, многие останутся из тех, кто должен садиться на пароход сегодня и завтра ‹…›. Полдень, уже жутко оставаться в гавани, но мы не отчаливаем, все ждем французского консула Вотье. А снаряды уже рвутся вокруг. Стрельба в городе все усиливается и усиливается. Публику уже выгнали с палубы. Все лихорадочно ждут консула, а его всё нет и нет. Наконец, в час дня он приезжает на пароход. Сообщает, что английский консул бежал по Ришельевской лестнице в порт. И вот мы отшвартовываемся. Народу такая масса, что повернуться невозможно. Рассказов без конца. Многие бросили увязанные сундуки, только чтобы спасти свою жизнь. Многие по дороге растерялись с родными. Есть совершенно неизвестно зачем прибежавшие на пароход, неизвестно от чего спасавшиеся девицы – только заняли лишние места. У одной девицы тетка не знает, что она на пароходе. Воображаю, что она теперь испытывает, вероятно, думает, что ее подстрелили где-нибудь на улице ‹…›. Она прибежала в капоте и котиковой шубе ‹…›.
