…И вот плывет Бунин во чреве своего кита, плывет в трюме последнего Ноева ковчега и думает: как все теперь прежнее далеко и ненужно уже. И грустно немного, и жаль себя, и еще чего-то жаль, но потом сразу мысль: ну и бог с этим. И опять наплывают обрывки стихов, про роскошный холод и сад, и клонит в сон, и все скрипит и борется, чтоб потом опасть звуком стекающей бурлящей воды – и там за окном, и тут – в виде захлебывающегося умывальника.
И вдруг как очнулся Бунин (или его герой?). Так вот, что это: я в Черном море. На чужом пароходе. Зачем-то плыву в Константинополь. России – конец. И всей моей прежней жизни – конец.
…Даже если и случится чудо и мы не погибнем в этой злой и ледяной пучине! Только как же это я не понимал, не понял этого раньше?
А в Одессу 21 мая 1918 года Бунин и Вера Николаевна выехали из Москвы в санитарном вагоне вместе с пленными немцами. Где-то читаю: «Поезд шел с вооруженной охраной, весь затемненный, мимо таких же затемненных станций». Сразу представляешь себе один вагон, но это не так. Буниным предоставили «купе в санитарном вагоне, где находилась столовая для медицинского персонала и купе доктора».
Еще 19 мая Бунин посещает комиссара по иностранным делам Совета Народных Комиссаров Мосгубсовета. Он запишет в дневнике:
…узнать о заграничных паспортах. Нет приема. Сказал, чтобы сказали мою фамилию – моментально принял. Сперва хотел держаться официально – смущение скрываемое. Я повел себя проще. Стал улыбаться, смелей говорить. Обещал всяческое содействие. Можно и в Японию, «можно скоро будет, думаю, через Финляндию, тоже и в Германию…»
Из Москвы они ехали до Минска. Потом от Минска уже в другом поезде до Гомеля. Очень медленные поезда, в сопровождении уже упомянутой охраны поезда, долгие стоянки, вечная опасность застрять в пути. В Гомеле сели на пароход до Киева.
Когда переезжали границу в Орше, за которой «находились области оккупированные», Бунин заплакал, он «оставлял за собой, – по его собственному выражению, – и Россию, и всю свою прежнюю жизнь».
У Бориса Поплавского, в прямом смысле никакого отношения к Бунину не имевшего (ну, может, только тем, что тоже эмигрант, но совсем из другого поколения), рано ушедшего, правда, дожившего до Нобелевской премии своего именитого соотечественника (Поплавский умер в 1935-м, а премию Бунин, как мы помним, получил в 1933 году), есть стихотворение, которое, как мне кажется, описывает то состояние, которое мог испытывать Бунин, уже решив навсегда покинуть Россию.
