Это стихотворение Поплавского написано в 1927 году – он уже давно в эмиграции. Написано, скорее всего, про какой-то парижский людный праздничный день. И этот снег, идущий уже миллион лет, перекликается с той строчкой про миллион лет у Георгия Иванова. Но такая есть в этом стихотворении тоска и истома (почти физическая, до запыленных ладоней, до усталости ног в слишком узких ботинках), что вдруг кажется, что эта тоска и эта истома не имеют географических координат. И снег, снег – он, конечно, как будто оттуда – из России, ну и конечно, все-таки из Парижа, тот неведомый уже для лежащего в гробу Бунина снег, когда в день его похорон на французскую столицу сошел какой-то несвойственный для нее холод.
Над чем-то подобным, наверное, и заплакал в тот день Бунин, когда они бесповоротно пересекли одну из непоправимых границ.
…Впрочем, нет ощущения, что в Одессе Бунин так уж точно решил уезжать. Есть ощущение, что он колеблется. В любом случае, он прожил в Одессе полтора года. Но город переходит из рук в руки – не дай нам бог жить в период великих кочевий. Это просто эвфемизм: в период катастроф.
Из дневника Муромцевой-Буниной:
Вчера весь день шел бой. Наша улица попала в зону сражения. До шести часов пулеметы, ружья, иногда орудийные выстрелы. На час была сделана передышка, затем опять. Но скоро все прекратилось.
Бунин почти весь день на ногах, не снимает пальто, выходит во двор, говорит с жителями. Иронично-горькая пометка в дневнике Веры Николаевны: «Демократия настроена злобно».
И вот начинается опять «московская» жизнь. Все сидят по домам, потому что на улицах стреляют. Ходят слухи, что решат ввести осадное положение: выходить из дома можно будет только до девяти вечера. Кто-то принес весть: «Вчера выпустили восемьсот уголовных». Значит, надо будет ждать «гостей». И ожидание это паршивое.
Нервическое оживление Бунина сменяется подавленным состоянием. Одну ночь он три часа просидел на постели, обхватив руками колени. Не мог заснуть.
Что я за эти часы передумал. И какое у меня презрение ко всему!
И еще одна запись в дневнике:
Радио: Клемансо пал. В 24 часа отзываются [речь тут идет о французских войсках] войска. Через три дня большевики в Одессе!
Дни Колчака и Деникина сочтены. Люди на улицах оживлены, очень сильно – это почти паника. У многих испуганные лица. Кучкуются на тротуарах, о чем-то говорят, спорят, бурно жестикулируют. Волнуются все – и кто собирается уезжать, и кто остается.
Потом еще запись:
Яну и Кондакову выдали билеты на пароход «Дмитрий», в
И наконец (тут помечено у нее сразу двумя датами: и по старому календарю, и по новому), в 1920-м:
23 января/5 февраля. Проснулись рано. Окончательное решение: завтра мы грузимся. Последний день мы здесь на Княжеской, где, несмотря на все несчастья, мы сравнительно счастливо прожили почти полтора года. ‹…› Ян целый день носился по городу.
Мы помним из бунинских «Окаянных дней» (они писались с 1918-го по 1920-й):
