Революционные времена не милостивы: тут бьют и плакать не велят, – плачущий считается преступником, «врагом народа», в лучшем случае – пошлым мещанином, обывателем. В Одессе, до второго захвата ее большевиками, я однажды рассказывал публично о том, что творил русский «революционный народ» уже весною 1917 года и особенно в уездных городах и в деревнях, – я в ту пору приехал в имение моей двоюродной сестры в Орловской губернии, – рассказал, между прочим, что в одном господском имении под Ельцом мужики, грабившие это имение, ощипали догола живых павлинов и пустили их, окровавленных, метаться, тыкаться куда попало с отчаянными воплями, и получил за этот рассказ жестокий нагоняй от одного из главных сотрудников одесской газеты «Рабочее слово», Павла Юшкевича, напечатавшего в ней в назидание мне такие строки:
Я ответил ему в одесской добровольческой газете, которую редактировал тогда, что ведь и чума, и холера, и еврейские погромы могут быть оправданы, если уж так свято верить Гегелю, и что мне все-таки жаль елецких павлинов: ведь они и не подозревали, что на свете существовал Гегель, и никак поэтому не могли им утешиться…
Все это время я не раз вспоминал в Константинополе, когда, бежав из Одессы от большевиков, второй раз уже прочно овладевших ею, мы стали наконец (в начале февраля 1920 г.) эмигрантами и чувствовали себя в некотором роде тоже весьма ощипанными павлинами.
Бедных, обесчещенных павлинов настало время спасать – грузить на судно с названием «Спарта» и отправлять в неизвестность. Но меня все волнует судьба тех легкомысленных дамочек, двух певичек, которые, не к месту нарядные, смеются над своим нечаянным путешествием, как над забавным приключением, без вещей, возможно, без денег, зачем-то севшие на эту «Спарту». Что их ждет в Стамбуле?
А что их ждало тут?
В тех же «Окаянных днях» есть выписка из какого-то чужого письма:
Помнишь Варю Б.? Она живет теперь в Васильевском, квартирует в избе Красовых, метет и убирает церковь, тем и зарабатывает кусок хлеба. Одевается как баба, носит лапти. Мужики говорят: «Прибилась к церкви. Кто ж ее теперь замуж возьмет? Ведь какая барышня прежде была, а теперь драная, одни зубы. Стара, как смерть».
Но для Бунина уже всё позади: он плывет в неизвестность по Черному морю в гремящей каюте, а мы здесь, и нам опять пора отматывать время вспять.
Бывает такое в юности «думанье вперед». Когда ты представляешь свою будущую жизнь. И хорошее, и блистающее, и надежды, и беды в том числе. Нет, любовь и радость тоже представляешь, но и трагедии и драмы, навеянные книгами и песнями, как будто предчувствуешь. Плывут они в апрельской дымке. Потери, будущая несчастливая любовь, сладкая картинка одиночества.
Всё не так, Ванечка, Димочка, Леночка, Санечка, будет. Всё будет не так.
…Как сказал известный литературовед Игорь Сухих: «Блок услышал в произошедшем музыку революции, Бунин – какофонию бунта».
