Польско-литовские источники подтверждают, что заговор действительно существовал, причем нити его вели не только в Новгород, Псков и Тверь, но и в саму Москву. Осенью 1570 года в Польше прошел слух о смерти Грозного, в связи с чем Сигизмунд предложил литовскому гетману Радзи- виллу направить в Москву послов для переговоров с боярами, которые «послам нашим сообщали, что они желают прийти под нашу власть». Поэтому Иван был недалек от истины, когда велел московским послам в Польше официально объявить, что новгородская «измена» была «безлепой затеей» литовских панов. Более того, царь был уверен, что организатором новой литовской интриги был Курбский. Действительно, в 1569 году влияние Курбского в Литве было весьма велико. На один краткий миг он достиг того, чего хотел, — предстал перед властями Речи Посполитой влиятельным московским политиком, способным оказывать воздействие на ход событий в России. Ему удалось убедить не только польские, но и австрийские власти в существовании «избранной рады» — своих могущественных сторонников, стоящих у кормила правления. В ноябре 1569 года он предложил Австрии свои посреднические услуги в заключении союзного договора с Москвой, и венский двор вступил с ним в переговоры! Венский дипломат аббат Цир посылал императору пространные послания о своих беседах с «дражайшим Курбским». Сама идея переманивать в Литву московских бояр возникла у Сигизмунда без участия Курбского, который и сам оказался в Литве благодаря такому предложению; но вполне вероятно, что впоследствии польское правительство пользовалось советами беглого князя относительно круга лиц, которым следовало направить письма с предложением признать власть польской короны. Если это действительно так и было, то Курбский предстает перед нами еще и в гнусной роли провокатора: проливая слезы над жертвами царских расправ, он в то же время рассылал грамоты боярам, нисколько не заботясь о том, что в результате его эпистолярных упражнений их головы могут полететь с плеч.
Вот, пожалуй, и все, что нам известно о новгородском «изменном деле». Ко всему вышеизложенному можно добавить, что действия Грозного выглядят хорошо спланированной акцией: повсюду — в Твери, Торжке, Новгороде, Пскове — царь действует так, как будто ему полностью известна суть дела; им заранее определен круг подозреваемых, причем степень вины распределена между ними по-разному — одних уничтожают сразу, других отправляют в Москву на дорасследование. Все это похоже на расправу с участниками уже раскрытого заговора.
Разумеется, я далек от того, чтобы считать заговорщиками всех людей, подвергшихся репрессиям в новгородском походе. Число лиц, вовлеченных в переговоры с польским правительством, вряд ли могло превышать несколько десятков. Необычайно высокое количество жертв опричного погрома может быть объяснено, по-моему, двумя обстоятельствами. Во-первых, характер служебных и семейных связей того времени предполагал ответственность членов семьи за вину домохозяина, а холопов и слуг — за вину господина. Поэтому каждый заговорщик тянул за собой в застенок длинную вереницу домашних, друзей, челядинцев. А во-вторых, новгородский поход следует рассматривать в связи с общей опричной политикой, в которой, как я уже отметил ранее, к концу 1569 года наметился поворот в сторону наступления на земщину. В течение 1568—1569 годов в опричнину были взяты Владимир, Калуга, Переяславль, Ростов, Ярославль. Очевидно, пришла очередь Твери, Новгорода и Пскова — последних крупных земских городов. Но в связи с обнаружением в них мятежных настроений «перебор людишек» принял здесь характер открытого террора. Пути в опричное царство благодати вели сквозь узкие врата, и далеко не всем суждено было пройти сквозь них.
В то время как Иван громил Тверь, Новгород и Псков, мор и голод опустошали Москву. К моменту возвращения царя из похода в столице и ее окрестностях сложилась тяжелейшая ситуация. В полях вокруг Москвы рыли ямы, куда ежедневно бросали трупы умерших от эпидемии — по 200, 300, 400, 500 тел ежедневно. По большим дорогам были построены особые церкви, в которых отпевали умерших и молились, чтобы Господь смилостивился и отвратил бедствие. Голодная зима и весна довели муки истощенных людей до предела. «Из-за кусочка хлеба, — пишет очевидец, — человек убивал человека».
Правительство не делало ничего, чтобы облегчить страдания народа. Штаден передает, что «у великого князя по дворам в его подклетных селах, доставлявших содержание двору, стояло много тысяч скирд необмолоченного хлеба в снопах; но он не хотел продавать его своим подданным, и много тысяч людей умерло в стране от голода, а собаки пожирали их трупы». Власти берегли запасы хлеба, опасаясь нового неурожая. К тому же царь не считал себя обязанным кормить земщину, попечение над которой было вверено боярской думе.