Иван Грозный полностью

По совету Таубе и Крузе, сопровождавших московско-ливонскую рать, Магнус осадил Ревель, находившийся под властью Швеции. Земляные работы и бомбардировка города не принесли успеха; ревельцы тушили пожары и препятствовали подведению мин под стены. Не оправдались и надежды на то, что голод заставит осажденных сдаться: шведский флот в изобилии доставлял в Ревель все необходимое. Через несколько месяцев осады в отчаяние пришли сами осаждавшие, страдавшие от недостатка в съестных припасах и смертоносных болезней. Магнус винил в неудаче своих советников, Таубе и Крузе, которые обещали, что ревельцы сдадутся ему без сопротивления. В качестве ultima ratio rex[15] в город поехал духовник Магнуса, Шраффер, с целью склонить осажденных к сдаче. Он приоткрыл перед ревельцами завесу рая, от которого они отказывались: уверял, что царь — государь истинно христианский; что он недалек от того, чтобы перейти из православия в лютеранство; что он строг только по отношению к своим варварским подданным, а немцам — друг истинный; что, наконец, своим бесполезным сопротивлением Ревель лишь отдаляет золотой век, который сулит Ливонии правление Магнуса. Но сердца ревельцев остались так же неприступны для крупнокалиберного красноречия Шраффера, как городские стены для каленых ядер русских пушек. Бесполезно простояв под городом 30 недель, Магнус снял осаду.

Неудача под Ревелем превратила Таубе и Крузе из просто прожектеров в прожектеров циничных. Боясь показаться на глаза московскому другу немцев, они вступили в тайные переговоры с поляками и шведами, чтобы сдать им Дерпт. Новое предприятие казалось столь же легким, как прежнее — образование Ливонского королевства. Предатели надеялись опереться на находящийся в городе отряд ливонских наемников и на горожан, многие из которых побывали в московском плену. В общем, им удалось убедить шведов и поляков, как ранее Магнуса, что сопротивления не будет. В последнем они, пожалуй, и не ошиблись; просчет заключался в том, что, вломившись в город и умертвив стражу, заговорщики не встретили и поддержки. На их призывы о том, что настал час свободы и мести, дерптцы отвечали изумленным молчанием. Между тем русский гарнизон оправился от неожиданности и в считанные минуты управился с заговорщиками. Таубе и Крузе спаслись и нашли убежище во владениях герцога Курляндского. Здесь они написали свое знаменитое сочинение о Московии, положившее начало целому потоку разоблачительных памфлетов о Грозном, в которых достоверные известия тонули в море нелепых вымыслов и слухов. На Западе они произвели сильное впечатление. Тогда же из Москвы в Польшу бежал пленный немец Альберт Шлихтинг. В Варшаве он имел беседу с папским нунцием Портико, который по поручению Папы Пия V намеревался ехать в Москву, чтобы привлечь царя к антитурецкой лиге. После рассказов Шлихтинга об опричных порядках у нунция пропала всякая охота к путешествию во владения московского Нерона. Пий V не осудил его колебания. «Мы ознакомились с тем, что вы сообщали нам о московском государе, — писал он нунцию. — Не хлопочите более и прекратите сборы. Если бы сам король Польский стал теперь одобрять вашу поездку в Москву и содействовать ей, даже и в этом случае мы не хотим вступать в общение с такими варварами и дикарями».

С любимым сыном Католической церкви, Филиппом II Испанским, по приказу которого герцог Альба усердно обезлюживал Нидерланды, Папа вступал в общение без малейшей гримасы брезгливости на лице.

Между тем всю весну и половину лета 1570 года продолжался розыск о новгородской «измене». Сотни новгородцев подвергались истязаниям в застенках Александровской слободы. Согласно следственным материалам, «в том деле многие про ту измену на Новгородского архиепископа Пимена и на его советников и на себя говорили». Круг подозреваемых расширялся, обвинение в измене пало на высшие приказные чины и верхушку опричнины.

На допросах опальных новгородцев всплыли имена двух думных дьяков — печатника Ивана Михайловича Висковатого и казначея Никиты Фуникова, которые будто бы «ссылались» с заговорщиками. Висковатый был влиятельнейшим человеком на Москве, главой Посольского приказа и хранителем большой государственной печати (иностранцы величали его «канцлером»). По отзывам современников, «человек он был гордый, счастливым мог почитать себя тот, кто получал от него грамоту в течение месяца». После возвращения из Новгорода у царя произошло крупное столкновение с «канцлером». Висковатый взывал к Ивану, «чтобы он подумал о Боге и не проливал столько невинной крови, в особенности же не истреблял своего боярства, и просил его подумать о том, с кем же он будет впредь не то что воевать, но и жить, если он казнил столько храбрых людей».