Такова, повторяю, официальная версия событий 1553 года, известная нам по Царственной книге и припискам к ней. О тенденциозном характере этих приписок, имеющих целью задним числом прочертить изменническую линию поведения Сильвестра и Владимира Андреевича, было уже упомянуто. Но есть и другие поводы усомниться в достоверности нарисованной там картины.
Если в Царственной книге мятеж происходит у смертного одра царя и заговорщики действуют почти в открытую, то в странном противоречии с такой трактовкой событий другой официальный источник — Синодальная книга — изображает заговор 1553 года тайным, раскрытым лишь год спустя, когда князь Семен Лобанов-Ростовский, пойманный при попытке убежать в Литву, под пыткой рассказал о желании части бояр, к которым он причислил и себя, возвести на престол князя Старицкого. Текст Синодальной книги специалисты относят к 1563 году, в то время как Царственной книги — к 1568—1569 годам, следовательно, первый более свободен от позднейших напластований и ближе к реальным событиям.
Очень странными выглядят действия Ивана после выздоровления. Он не только не наказывает никого из изменников, но более того — осыпает их милостями! Князь Владимир Андреевич в следующем году, после смерти царевича Дмитрия, назначается опекуном другого наследного «пеле- ничника», царевича Ивана. Сильвестр и Адашев, выставленные царем главарями заговора в пользу Владимира Андреевича, продолжают занимать свои места у трона. Алексей Адашев становится окольничим, его отец, Федор, — боярином; боярский чин получает и Курбский. Что касается Сильвестра, то Иван не использовал удобный случай расправиться с ним или, по крайней мере, удалить от себя в связи с делом Матвея Башкина. Осенью 1553 года боярин Матвей Семенович Башкин предстал перед церковным собором по обвинению в ереси. Он был осужден, его единомышленников разослали по монастырям на вечное заточение. Сильвестр был знаком с Башкиным, поэтому причислить его к сочувствующим ереси было, что говорится, делом техники. Царь, однако, позволил Сильвестру остаться в стороне от громкого судебного процесса.
Обращает на себя внимание и странный факт отсутствия митрополита Макария и вообще духовенства у крестоцеловальной записи. Это наводит на мысль о каком-то интимном, узкосемейном характере событий марта 1553 года.
Так что же в действительности происходило у постели больного царя?
Прежде всего отметим два бесспорных факта: первый — присяга царевичу Дмитрию прошла негладко, с некоторой заминкой; второй — обнаружилось, что часть бояр желает видеть на престоле Владимира Андреевича. Сам князь Старицкий, кажется, готов был защищать свои права при помощи силы. Автор приписок к Царственной книге утверждает, что Владимир Андреевич раздачей денег привлекал на свою сторону боярских детей, то есть создавал собственную армию. Более поздняя крестоцеловальная запись 1554 года подтверждает эти сведения — в ней Владимир Андреевич взял на себя следующее обязательство: «А жити ми на Москве в своем дворе, а держати ми у себя своих людей всяких 108 человек… а опричь ми того, служилых людей своих всех держати в своей вотчине». Иными словами, царь строго ограничил число прислуги своего двоюродного брата и постарался держать его в поле своего зрения — в столице. Как видим, взятые предосторожности точно соответствуют степени опасности.
Вообще о неблаговидном поведении Владимира Андреевича в Царственной книге сказано много, даже слишком много, и тем не менее создается впечатление какой-то недоговоренности, неясности. В самом деле, каковы мотивы его упорного нежелания присягать царевичу Дмитрию? Он вроде бы не прочь возложить Мономахов венец на свою голову, но насколько обоснованны его права на престол? Традиционное объяснение смуты 1553 года состоит в том, что бояре желали возрождения старой удельной традиции, согласно которой престол наследовал брат государя, а не его сын. И поскольку князь Юрий Васильевич был слабоумен, ближайшим наследником считался князь Владимир Андреевич. Однако такое объяснение не очень убедительно. Удельный порядок престолонаследия давно отошел в прошлое, вступление на престол Василия III и Ивана Грозного закрепило иной порядок передачи власти — от отца к сыну. Удельные традиции, конечно, могли быть еще живы в умах бояр, но вряд ли на них можно было серьезно опереться в борьбе за шапку Мономаха.