Предположение о том, что подлинной пружиной заговора был вопрос о незаконнорожденности Ивана, хорошо объясняет келейность всего происходившего у царской постели. В суть дела были посвящены только самые близкие и доверенные лица. Вопрос был настолько щепетилен, что любое не к месту сказанное слово, малейший оттенок интонации резал Ивана по сердцу. Отсюда и глубокая уязвленность царя мнимым отступничеством Сильвестра и Адашева, вылившаяся в конце концов со стороны Ивана в обвинение своих сподвижников в намерении извести царевича Дмитрия. Подлинная их вина была куда скромнее. Сильвестр, вероятно, просто выступил со словом примирения, которое было истолковано как потакание притязаниям Владимира Андреевича. Адашевы же могли быть недовольны тем, что их не включили в опекунский совет при царевиче Дмитрии, чем, скорее всего, и объясняется выпад Федора Адашева против Захарьиных. Но положение Ивана, видимо, было столь шатким, что малейшее противодействие его воле, чем бы оно ни вызывалось, рассматривалось им как измена. О том, что судьба царской семьи висела на волоске, свидетельствует то, что Иван вынужден был ободрять даже своих шурьев («А вы, Захарьины, чего испугались?»), которые, казалось бы, должны были стоять за Дмитрия до последнего. Безоговорочно опереться Иван мог только на одного человека — на свою супругу. Царь не зря писал о ненависти, вспыхнувшей между ней и его окружением. Своим отказом присягнуть царевичу Дмитрию «избранная рада», конечно, нанесла Анастасии незабываемое, смертельное оскорбление.
События 1553 года действительно стали неким рубежом в отношениях Ивана со своим ближайшим окружением. Доверительность сменилась подозрительностью. И тем не менее внешне все осталось по-прежнему. Почему? Объяснение здесь может быть только одно: Иван был скован страхом.
В этом году произошло еще одно событие, свидетельствующее о том, что между Иваном и «избранной радой» пробежала кошка.
Во время болезни царь дал обет — по выздоровлении отправиться на богомолье в Кирилло-Белозерский монастырь. В мае он собрался в путь вместе с Анастасией и Дмитрием. Адашев и многие советники пробовали помешать этой поездке, представляя ее делом весьма неблагоразумным: государь, говорили они, еще не вполне поправился, дальняя дорога может быть опасна для него самого, а пуще того — для младенца Дмитрия, между тем как важные дела, в особенности мятежи в казанской земле, требуют присутствия Ивана в столице. На самом деле, как можно заключить из показаний Курбского, правительство Адашева опасалось встречи царя с видным осифлянином, бывшим Коломенским епископом Вассианом Топорковым, который усилиями Адашева был сведен с епархии и заточен в Песношский монастырь. Курбский вообще отзывается об осифлянах с нескрываемым презрением и, напротив, при всяком удобном случае воздает хвалу нестяжателям, из чего можно заключить, что «избранная рада» поддерживала последних.
Иван не послушался излишне настойчивых советов и сделал по-своему. Но и «избранная рада» не оставила своих намерений вернуть царя в Москву. В первом же монастыре, куда заехал Иван (это была Троице-Сергиева обитель), он подвергся осуждению за свое благочестивое намерение. Здесь, в Троице, жил Максим Грек, возвращенный из ссылки после смерти Василия III. Царь пожелал побеседовать со знаменитым ученым старцем. Но вся душеспасительная беседа свелась к тому, что Максим стал отговаривать государя от тяжелого и дальнего пути.
— Если ты и дал обещание ехать в Кириллов монастырь, — говорил старец, — то обеты такие с разумом несогласны, и вот почему. Во время казанской осады пало много храбрых воинов христианских, вдовы же их, сироты, матери обесчадевшие в слезах и скорби пребывают. Так гораздо тебе лучше пожаловать их, утешить в беде, собравши в свой царственный город, чем исполнить неразумное обещание. Бог вездесущ, все исполняет и всюду зрит недремлющим оком, также и святые не на одних известных местах молитвам нашим внимают. Если послушаешься меня, то будешь здоров и многолетен с женою и ребенком.
Но Иван (и я вслед за ним) все никак не мог взять в толк, каким образом его поездка на богомолье может помешать ему проявить заботу о вдовах и сиротах павших воинов. Казалось бы, Максиму оставалось только умолкнуть и благословить царя. Но нет — в ход пошли угрозы, причем от имени Бога. Через приближенных к государю лиц — духовника отца Андрея, князя Ивана Мстиславского, Адашева и Курбского — Максим велел сказать Ивану: «Если не послушаешься меня, по Боге тебе советующу, забудешь кровь мучеников, избитых погаными за христианство, презришь слезы вдов и сирот и поедешь с упрямством, то знай, что сын твой умрет по дороге». Еще один образец, какими способами «избранная рада» оказывала давление на волю Ивана!