Иван Грозный полностью

Иван не испугался пророчеств и отправился дальше. Как и опасались сторонники Адашева, он посетил Песношский монастырь. Вассиан Топорков пользовался особой милостью Василия III, и Иван, по-видимому, желал лично познакомиться с человеком, заслужившим милость его отца. Курбский придает огромное значение их беседе, усматривая в ней начало роковой перемены в характере Ивана. Царь вроде бы хотел услышать совет, как ему лучше править государством.

— Как я должен царствовать, чтобы вельмож своих держать в послушании? — спросил он Вассиана.

Бывший епископ, усердный угодник Василиева самодержавия, прошептал ему на ухо:

— Если хочешь быть самодержцем, не держи при себе советника, который был бы умнее тебя: если так станешь поступать, то будешь тверд на царстве, и все будет в твоих руках.

— И сам отец мой, если был бы жив, не дал бы мне такого полезного совета! — воскликнул царь и поцеловал руку старцу, угадавшему его тайные мысли и желания.

От этого «сатанинского силлогизма», изреченного Вассианом, говорит Курбский, и произошла вся беда, то есть перемена в характере Ивана. Впрочем, так ли на самом деле протекала беседа в келье Песношского монастыря, как ее описывает Курбский, можно усомниться: все-таки Вассиан нашептал свой «сатанинский силлогизм» на ухо царю, а не всезнающему князю. Но сама тенденция перехода Ивана на позиции осифлянства схвачена, кажется, верно. Политические воззрения осифлян как нельзя лучше соответствовали представлениям Ивана о царской власти. Лучшему ученику Иосифа Волоцкого, митрополиту Даниилу, принадлежит учение о страхе как об основе государственного порядка. Впоследствии Грозный проявил себя горячим почитателем этой политической доктрины.

Однако подлинное значение поездки на богомолье, кирилловского езда царя заключалось не во встрече с Вассианом. Неожиданно случилось страшное несчастье. Царская семья путешествовала на речных стругах. Придворный церемониал и в походе выполнялся неукоснительно. В частности, это проявлялось в том, что братья Анастасии неизменно поддерживали под локти няньку, когда она с царевичем Дмитрием на руках всходила на струг. Во время одной остановки на реке Шексне сходни не выдержали тяжести и рухнули в воду. Когда младенца извлекли из реки, он был уже мертв.

Смерть сына, случившаяся после предсказания Максима Грека, должна была поразить Ивана. Предостережение, которому он не придал внимания, оказалось роковым пророчеством! Иван был чрезвычайно впечатлительной и при этом очень религиозной натурой. Легко представить, какое действие произвело на него несчастье. Господь видимым образом наказывал его непослушание и подтверждал правоту адашевской стороны. Если после выздоровления Иван, быть может, и подумывал об удалении от себя всех тех, кто, как казалось ему, предал его в дни болезни, то теперь эти мысли были оставлены. Душа царя еще ниже склонилась под ярмом, которое было уже почти скинуто в марте 1553 года. Никакого политического усиления «избранной рады» не произошло: в 1560 году, в момент падения, Сильвестр и Адашев обладали той же степенью влияния на государственные дела, как и в 1553 году. Следовательно, царь боялся не политической мощи своих «утеснителей». Его страх перед ними имел, так сказать, сакральный характер. Позже, в послании к Курбскому, Иван писал: «Мните мя детскими страшилами устрашити, яко же прежде того с попом Сильвестром и со Алексеем (Адашевым. — С. Ц.) лукавым советом прельстисте мя». Что же это за «детские страшилы», которыми запугали царя? Без сомнения, Иван имеет в виду пожар Москвы 1547 года и смерть Дмитрия — оба несчастья были истолкованы как наказание царю за его грехи и непослушание «мудрым» советникам. Для тридцатипятилетнего человека, каким был Иван в 1565 году, когда писал первое послание к Курбскому, такое истолкование бедствий было «детскими страшилами»; двадцатитрехлетний юноша мучительно переживал свою мнимую вину.

Благодаря стечению обстоятельств, трагической случайности Сильвестр и Адашев вновь завладели душой царя, возобновили свою мелочную опеку над ней. Иван боялся прекословить «святым» мужам, чьими устами, казалось, вещал сам Всевышний. Смерть Дмитрия избавила «избранную раду» от ответа за ее предательское поведение у постели больного царя и обеспечила ей еще несколько лет политического бытия. Однако прозрение Ивана было неизбежно — царь взрослел, и гроздья гнева медленно зрели в его душе.