На засечной черте устраивалась сторожевая, или станичная, служба. Из передовых городов засечной черты в степь, на расстояние трех—пяти дней пути, направлялись небольшие конные разъезды для наблюдений за передвижениями татарских орд, «чтоб воинские люди на государевы украйны безвестно войной не приходили». В 1571 году таких наблюдательных пунктов — станиц — было 73: они образовали 12 цепей, тянувшихся от реки Суры до Северного Донца. Станицы отстояли одна от другой примерно на полдня пути, чтобы не терять сообщение между собой. Одни сторожа должны были стоять на своих местах неподвижно, «с коней не сседая», — преимущественно у речных переправ, в то время как другие станичники объезжали порученные их наблюдению урочища — территории верст до 10—15 направо и налево от наблюдательного пункта. Капитан Маржерет, долго служивший в русских войсках, пишет, что сторожа становились обыкновенно у одиноких степных деревьев; один станичник влезал наверх, другие кормили оседланных лошадей. Заметив в степи пыль или другие признаки передвижения больших масс людей, сторож садился на готового коня и скакал к ближайшему сторожевому дереву; находившийся там станичник, едва завидев гонца, мчался к следующему наблюдательному пункту и так далее. Таким образом весть о появлении в степи татар быстро достигала крепостей засечной черты, откуда уже слали нарочных в саму Москву.
С такими вот усилиями и жертвами Московское государство шаг за шагом расширяло в степи мирную зону, и этот процесс географического оформления национально-государственного бытия — первейшее, примитивнейшее условие существования народа — не закончен до сих пор…
***Столкновение с Крымом было неизбежно, и Иван отнюдь не стремился избежать его, тем более что крымский хан только и ждал удобного случая отомстить Москве за Казань. В 1553 году угроза вторжения была настолько серьезной, что царь должен был выехать к полкам в Коломну. Однако Девлет-Гирей, находясь, видимо, под впечатлением от своего прошлогоднего поражения и падения Казани, прислал в Москву вместо войска грамоту; но хотя в ней говорилось о мире, было очевидно, что это не более чем уловка с целью выгадать время, ибо хан называл Ивана только великим князем и требовал даров — поминок. Иными словами, он старался обесценить и обессмыслить значение и результат казанского похода — отказывался признать московского государя царем, сувереном и давал понять, что считает его своим вассалом. Иван ответил, что он «не покупает дружбы», и скромно известил хана об изгнании из Астрахани Ямгурчея. Царя не могли ввести в заблуждение и мирные заверения султана, который писал к нему золотыми буквами, называя Ивана счастливым царем и мудрым правителем и напоминая о старой любви (имея в виду дружественные отношения Московского государства с Турцией при Иване III). В Москве не забыли, чьи янычары штурмовали в прошлом году стены Тулы.
Хан выпустил когти летом 1555 года, когда повел орду в земли союзных России пятигорских черкесов. Иван двинул на помощь союзникам 13-тысячную рать во главе с Иваном Шереметевым, который выступил из Белева по Муравскому шляху к Перекопу, в тыл крымцам. Не ведая об этом, Девлет-Гирей неожиданно повернул на север и по Изюмскому шляху устремился к Туле со всей своей 60-тысячной ордой. Шереметев дал знать государю, что идет вслед хану.
