Действительно, казалось, что наступает удобное время разом поквитаться с Крымом, как раньше с Казанью. В довершение военных поражений орду настигли природные бедствия — засуха и мор. «Бог попустил на татар зиму жестокую, — пишет Курбский, — весь скот у них пропал и стада конские, и самим им на лето пришлось исчезать, потому что орда питается от стад, а хлеба не знает; остатки их перешли к перекопской орде, и там рука Господня казнила их: от солнечного зноя все высохло, иссякли реки; три сажени копали вглубь и не докопались до воды, а в перекопской орде сделался голод и великий мор; некоторые самовидцы свидетельствуют, что во всей орде не осталось тогда и 10 тысяч лошадей. Тут-то. было время христианским царям отмщать бусурманам за беспрестанно проливаемую православную христианскую кровь и навеки успокоить себя и свое отечество…» В Крыму некоторые мурзы составили заговор с целью убить Девлет-Гирея и передать престол астраханскому царевичу Тохтамышу, брату Шигалея. Однако заговор был раскрыт, и Тохтамышу пришлось бежать в Москву.
Правительство Адашева всеми силами побуждало царя выступить в поход и утвердить Крест Господень в Крыму. «Тогда и нашему царю, — продолжает Курбский, — некоторые советники, храбрые и мужественные, советовали и налегали на него, чтоб он сам, своею головою, двинулся с великими войсками на перекопского царя, пользуясь временем, при явном Божеском хотении подать помощь, чтобы уничтожить врагов своих старовечных и избавить множество пленных от издавна заведенной неволи… А мы готовы были души свои положить за страдавших много лет в неволе христиан, потому что это была бы добродетель выше всех добродетелей».
Однако Иван ограничился полумерами. Приняв на службу Вишневецкого, он подарил ему город Белев, но, не желая ссориться с королем, велел отдать Сигизмунду Черкасы и Канев. Против хана были направлены всего 5000 человек под началом брата Алексея Адашева, Данилы. Войско Адашева спустилось на судах по Пселу и Днепру к морю и опустошило западный берег Крыма, взяв богатую добычу и освободив многих пленников. Но успех не был подкреплен прибытием свежих сил, и дело этим и ограничилось. «Тогда мы, — с горечью вспоминает Курбский, — паки и паки налегали на царя и советовали ему: или сам бы шел, или хоть бы великое войско послал вовремя в орду; но он не послушал, спорил против нас, а его настраивали ласкатели, добрые и верные товарищи трапез и кубков, друзья различных наслаждений».
Эти события, дошедшие до нас по преимуществу в изложении Курбского, прочно утвердили в историографии миф о будто бы существовавшем в московском правительстве расколе по поводу приоритетов внешней политики. Вопрос якобы стоял так: Ливония или Крым; при этом Сильвестр и Адашев, настаивающие на войне с ханом, противились намерению Ивана подчинить себе владения Ливонского ордена. Здесь, однако, налицо простое недоразумение. По поводу Сильвестра не существует ни малейшего свидетельства в поддержку мнения о том, что он был сторонником войны с Крымом. Что касается Адашева, то он, как мы увидим, деятельно работал над осуществлением планов царя относительно Ливонии. Ни из чего не видно также, чтобы Иван разрывался между двумя указанными направлениями внешней политики или, по крайней мере, выказывал нежелание воевать с Крымом. Напротив, в прямом противоречии с Курбским, царь в своем послании к последнему выговаривает, что «изменники» как раз