Начиная Ливонскую войну, Москва тем самым как бы принимала политическое наследство Новгорода и Пскова, заканчивала дело Александра Невского. Я уже имел случай отметить исключительную важность для людей XVI века понятий исторического права, традиций, преемственности. Ливония для Грозного была ни чем иным, как
В данном случае, как видим, историческая преемственность прослеживалась на субъективном уровне, то есть была следствием сознательной установки. Никаких объективно-исторических причин добиваться прибалтийских земель у России во времена Грозного не было. Во-первых, потому, что «брега Невы» — предмет мечтаний Петра I — были еще русскими берегами и, следовательно, выход к Балтийскому морю у России имелся. Во-вторых, потому, что Иван Грозный отнюдь не придавал войне за море того цивилизаторского значения, которое имел в виду Петр. Речь шла, повторяю, только о возвращении утраченной вотчины под государеву руку или (при замене политических понятий религиозными) о торжестве православия над «латынством». Морская торговля обслуживала тогда не народные и даже не столько государственные, сколько государские потребности и нужды. Лекари и лекарства для царской семьи, забавные штуковины для придворных потех, мастера и ремесленники для устройства дворцового быта, наемники для царской гвардии, воинские снаряды и припасы — вот, собственно, и все, чего ждали в Москве от заморской торговли. Правда, Грозный, судя по всему, смотрел на нее несколько шире, но суть дела от этого не менялась: Ливония была для него не окном в Европу, а тучной дойной коровой. Ливонская война была вызвана не объективной потребностью, а личной прихотью Грозного, который направил агрессивность молодой формирующейся нации в ту сторону, куда влекли его личные вкусы (другое дело, что в случае успеха войны Ливония со временем могла бы стать окном в Европу — даже помимо воли царя, в силу одних объективных исторических процессов); начавшись как государское дело, она так и не стала делом земским, что во многом и обусловило ее неудачный исход.
Трудность борьбы за Ливонию для Московского государства состояла в том, что здесь его агрессивность сталкивалась с агрессивностью двух других государств: убывающей — Речи Посполитой и нарастающей — Швеции. Шведский король Густав I Ваза, лишь совсем недавно избавивший свою страну от «датчан и попов» (он отстоял независимость Швеции от Дании и сделал лютеранство государственной религией), с тревогой следил за возрастающим могуществом России. Он пытался создать коалицию северных держав, чтобы общими усилиями противиться усилению Московского государства на Балтике, и после плавания Ченслора выговаривал английской королеве Марии Тюдор за ее намерение торговать с Россией, что, по его мнению, являлось предательством европейских интересов. Впрочем, ни Швеция, ни Россия не желали войны: первая из-за своей слабости, вторая — потому, что в руках шведского короля тогда не было еще никаких московских прародительских вотчин.
И все-таки война между ними началась. Причиной ее послужило политическое наследие Новгорода, а именно отсутствие у бывшего удельного княжества четких границ со Швецией, что постоянно давало повод к пограничным стычкам. Согласно старому договору короля Магнуса с новгородцами, Москва считала своими границами реки Саю и Сестрь; однако шведы пахали землю и косили сено на их южных берегах, на переговорах именовали Сестрью совсем другую реку и не слушали никаких возражений. В 1555 году новгородцы пожгли их нивы, а шведы в ответ — русские села; кроме того, они произвели нападение на Никольский монастырь на Печенге. Новгородцы силой заняли некоторые спорные земли, но шведы побили их наголову. Затем, отвергнув предложение о переговорах, шведы осадили русский Орешек, однако безрезультатно простояли под его стенами до осени и ушли восвояси. Московские воеводы в свою очередь вторглись в Финляндию, опустошили берега Воксы и взяли Нейшлот; пленных было так много, что, по словам летописца, ратники продавали человека за гривну, а девку за пять алтын.