— Чудно вы говорите, — заметил Адашев. — Неужели вы не знаете, что ваши праотцы пришли из-за моря в Лифляндию и заняли эту землю силой, и много крови за нее проливали, так что прародители великого государя, не хотя большего кровопролития, дозволили им на многие века жить в Ливонии с тем, чтоб они за то исправно платили дань? Предки ваши в своем обещании были неисправны. Теперь вы должны представить полную дань за прежние годы, а если не дадите охотою, то государь возьмет силою.
Послы стали божиться, что не помнят, в чем состоит эта дань.
— Так-то вы помните и соблюдаете то, что сами записали и печатями запечатали! — укорил их Адашев. — Больше ста лет не подумали вы об этом и не постарались, чтоб потомки ваши с их детьми жили спокойно! Если же вы теперь этого вовсе не знаете, то мы вам скажем, что с каждого ливонского человека каждый год надобно платить по гривне московской, или по десяти денег.
Ливонцы попросили удостоверить размер дани по бумагам и актам с печатями. Адашев с Висковатым предоставили какие-то летописи, из которых явствовало, что дерптский епископ действительно в стародавние времена платил дань Новгороду или Пскову, однако размер этой дани не был ясно указан. Требуемая московская гривна с человека была взята с потолка! От таких новостей у послов, по выражению ливонского историка, чуть глаза на лоб не выскочили. Им не было дано никаких инструкций на этот счет, а просить об уменьшении размеров дани означало признать ее правомерность. Поэтому они попросили отсрочки, чтобы снестись со своим правительством.
Адашев и Висковатый приняли это за уловку:
— Или вы считаете нас детьми? Вы знаете хорошо все дело и должны уверить нас, что заплатите все сполна…
Другой вопрос касался православных церквей в Ливонии. Во время Реформации местные фанатики-лютеране разрушили в Ревеле, Дерпте и Риге все русские храмы, построенные купцами из Новгорода и Пскова. Бояре передали ливонским послам слова Ивана: «Я не Папа и не император, которые не умеют защитить своих храмов!» В общем, московское правительство поставило на вид ливонцам все, к чему можно было придраться. Договорились продлить перемирие еще на пять лет, на условиях, что дерптский епископ за три года соберет всю прошлую дань и впредь будет выплачивать ее каждый год; если не сможет или не захочет — магистр и все остальные епископы внесут дань за него. Русским купцам позволялось торговать беспошлинно в прибалтийских городах. Ливонцы обязались восстановить православные церкви, не препятствовать проезду в Россию иностранцев и не сноситься с польским королем. Послы сделали единственную оговорку, что договор вступит в силу только после его ратификации орденским магистром, архиепископом Рижским и епископом Дерптским. Однако в целом их поведение трудно объяснимо, они как будто и в самом деле ошалели от московских притязаний. В результате был создан важный прецедент для дальнейшего давления на Ливонию со стороны Москвы. Адашев и Висковатый одержали крупную дипломатическую победу.
Ливония была беззащитна. Ливонский историк Руссов описывает общество того времени изнеженным и растленным (правда, надо учитывать, что это взгляд протестанта-пуританина, для которого даже танцы и прочие невинные увеселения суть дьявольские игрища). Между рыцарями и коренным населением, бессильным и забитым, питавшим неистребимую ненависть к чужеземцам-господам, пролегала огромная пропасть. На протяжении веков, кажется, не бывало случая, чтобы немец женился на эстонке или латышке (имеются в виду бюргеры, ибо рыцари соблюдали обет безбрачия, по крайней мере формально). Благодаря господству ордена ливонское общество строилось на военно-сословных, а не гражданских отношениях. Между тем сам орден находился в состоянии глубокого упадка. Религиозный энтузиазм меченосцев давно угас. Вот уже больше полутораста лет не было и речи о проповеди веры посредством священного меча. Рыцари вынимали меч из ножен только на турнире или в пьяной драке. Высшее духовенство — сплошь уроженцы Германии — имело мало привязанности к краю и смотрело на свои должности как на временную обязанность. И монашествующие рыцари, и прелаты не находили нужным сохранять хотя бы видимость былого благочестия и в открытую вели вполне светскую жизнь. Тяготясь обетом безбрачия, они жили с любовницами, обрюхатив которых выдавали их впоследствии за какого-нибудь бедняка: мельница или кусок земли были ценой сделки. Богатые мещане подражали дворянству; семейные узы слабели. Из-за множества внебрачных детей, которых любвеобильные папаши стремились обеспечить по мере сил или по степени любви к их матерям, терялась разница между законно- и незаконнорожденными, вследствие чего возникала невероятная путаница при наследовании имущества.