Ну вот, он уже и Алеша. Собственно говоря, о том, что Борис Самойлов мог стать жертвой случайного преступления, их следственная группа уже подумала и возможные связи потерпевшего среди асоциального элемента устанавливала. Вот только редкая избирательность при краже картин настораживала. Вряд ли местные алкоголики могли на глаз отличить работу Григорьева от полотна Тимкова. И уж совершенно точно осторожный и битый жизнью Самойлов вряд ли рассказал случайным собутыльникам про алмазы. А ведь они пропали. Это факт.
– Эй, молодежь, вы чего там шепчетесь? Это неприлично, – подал голос Олег. – Может быть, нам тоже интересно то, что вы обсуждаете.
Да уж, знали бы они, насколько это интересно. Особенно тот один, которого еще предстоит вычислить.
– Ирочка, я тебя сто лет не видела, детка, – обратилась к Введенской Татьяна Игнатьевна. – Я так тебе соболезную. Такое горе, такое горе.
Зубов отметил, что к Ирине она почему-то относилась более благосклонно, чем к Велимире. Не могла простить последней, что та не вышла замуж за Олега? Или у этой благосклонности есть иное объяснение? Кроме того, совсем недавно в общем разговоре Татьяна Игнатьевна прокомментировала смерть Самойлова как избавление ее брата от тяготившего его ярма, а теперь вдруг заговорила о ней как о горе. Лицемерит? Врет? Вот бы узнать.
– Тетя Таня, не надо лицемерить, – озвучила зубовские мысли Ирина. – Все мы знаем, что отец не был мне близким человеком. И с его уходом я совершенно ничего не потеряла, правда и не приобрела. Папашка ничего мне не оставил. Точнее, то, на что я могла рассчитывать, украл какой-то гад. Может, его найдут, конечно.
Ее голос звучал на редкость спокойно, что совершенно не вязалось с ситуацией. Какой же надо быть хладнокровной и бесчувственной, чтобы так реагировать на смерть отца. Пусть он и не жил с ними, но все-таки всегда помогал, да и любил, наверное, дочь. Иначе не следил бы за ее жизнью, прячась по подворотням.
– Дядя Борик говорил, что у тебя какие-то проблемы, – подала голос Велимира, и Зубов мысленно зааплодировал ей. Какая же умница эта девушка, сама выводит разговор в нужное русло, чтобы не подставлять его. «Жених» не может знать такие подробности, да и интересоваться ими ему не с руки. – Как ты будешь их решать, если отец больше не может тебе помочь?
– А ты с какой целью интересуешься? – прищурилась Введенская.
Прищур у нее был нехороший, волчий. Она вообще казалась крайне неприятной особой. Нелепой, не очень опрятной и при этом какой-то опасной.
– Исключительно с целью тебе помочь, – ангельским голоском ответила Велимира.
– А с чего бы тебе мне помогать?
– Дядя Борик был бы этому рад. Поэтому в память о нем я бы это сделала. Ты знаешь, что я к нему хорошо относилась. В отличие от тебя.
Что ж, Зубов давно заметил, какой острый у этой девушки язычок. Спускать Введенской ее колкости она не собиралась.
– А ты что, открыла алмазное месторождение? Или твой новоприобретенный жених – подпольный миллионер? По его внешнему виду не скажешь.
Словесная дуэль продолжалась.
– Нет, я живу на то, что заработаю, – ответила Велимира. – Извини, полумиллиарда у меня, конечно, нет, но вдруг тебя может выручить менее крупная сумма.
В комнате вдруг повисла тяжелая пелена страха. Зубов просто физически ощутил ее, хотя особо чувствительным себя не считал. Кто-то среагировал на слова о половине миллиарда рублей, сумме, за которую был выставлен на торги лже-Малевич, которую могла стоить пропавшая картина Григорьева и в которую оценивались пропавшие бриллианты.
– А ты откуда знаешь, что отец обещал мне пятьсот миллионов?! – не в силах сдержаться, закричала Введенская. – Это ты украла бриллианты, признавайся!
– Бог с тобой, Ирочка, Мира не могла ничего украсть, – твердым голосом попыталась навести порядок Вера Афанасьевна. – И ты это знаешь не хуже меня.
– Бриллианты? Какие еще бриллианты? – удивилась Татьяна Игнатьевна. – У Бориса что, были настоящие бриллианты? И при этом он даже не думал мне помогать, когда я одна тянула двоих детей? Притворялся убогим алкоголиком, гад, а сам сидел на таких деньжищах.
– Таня, опомнись, почему он должен был тебе помогать? – покачала головой Вера Афанасьевна. – Борик был Нюточкиным братом, а не твоим. А что касается помощи, то Сава все годы, пока росли дети, достаточно вкладывался в их воспитание. Они с Нюточкой даже на море их возили каждый год, не говоря уже о фруктах, кружках и об одежде, которую они привозили с заграничных гастролей.
– Ирка, зачем тебе пятьсот миллионов? – с той же искренностью, что и мать, вопросил Игорь Камаев.
– А какое вам всем дело? – огрызнулась Ирина. – Да, мне нужны деньги. Много денег. У вас есть такая сумма? Может быть, вы, Вера Афанасьевна, согласитесь продать свою дачу, чтобы выручить меня из беды? Она примерно столько и стоит. Нет? Я так и думала.
– Дачу я продавать не буду, – с достоинством сообщила бывшая балерина. – Но думаю, что ты вполне могла бы рассказать нам, в какую именно беду попала. Ирочка, мы все прекрасно к тебе относимся и, конечно, сообща придумали бы, как тебе помочь.
