Приближение весны и Победы в войне. В умах людей – планы и надежды. В это нелегкое, суровое время мы все стали романтиками и лириками.
Появился спрос на песни, и они рождались и пелись со слезами грусти и радости. Посещение кино было радостным событием.
В воскресенье – танцы. Часто устраивались неплохие самодеятельные концерты.
На счастье, у нас концертмейстером работал пианист, человек с консерваторским образованием, его имя Гуревич. Он был заключенным. Меломаном слыл начальник санотдела лагеря. По его инициативе многих концертантов привозили из лагерных зон, что им, конечно, было очень желанно.
Если я пел в неволе в Карельском ББК до войны, отчего же не петь теперь, на свободе? И я пел для себя и других. Моей партнершей стала не растратившая сил жизни великолепная Маргарита Александровна, большой знаток и любитель оперетты.
Она и научила меня многому, и нас хорошо принимала публика. По профессии она врач. Мы пели из «Сильвы», «Роз-Мари», «Наталки», «Баядеры», «Запорожца» и соло. Пели песни, рожденные войной. Они были хорошими и трогательными. Легко запоминались и оставляли в душе след. Особенно любимы были песни в ритмах танго и фокстрота, которые незаметно переходили в пластику танца без надрывов.
От тех мелодий еще и сейчас старые люди утирают счастливые слезы воспоминаний. То было время, когда ни один поэт не мог себе позволить создать бессмысленный или малосодержательный текст, что сейчас стало признаком модерновости и хулиганской отваги.
Нет, мы жили богаче и лучше. Может, и потому, что тогда была жива душа, не было магнитофонов, попсы, китча и прочих кожемитов. Теперь ни к кому не предъявляется требование хоть что-то, но уметь.
Мы сейчас заглотили подброшенную нам свободу поведения, и скоро она нас загонит в пещеры и на деревья.
…Прожил я в поселке полтора года деятельно, напряженно, не скучно. Не всегда с проявлением ума взрослого человека.
Самое ценное в том времени – знакомства с людьми, их опыт, их ум.
Досадую на себя за то, что нередко был неправ, строго осуждал других и завышал самооценку. Стыдно и досадно, но не вернешь и не поправишь.
Из жизни за решетками и частоколами зон и колючек я вынес с собой в относительную свободу любовь к жизни, к общению, к природе.
Но и не только это. В какой-то мере и знание поведения и возможностей отдельного человека и толпы, а также и себя.
Как вещественный реликт той поры, я часто, всю жизнь вижу однообразно повторяющийся сон: я в зоне, трепетно жду конца срока наказания, вот он близко, наконец, наступил, но никто мне этого не объявляет, и меня не освобождают.
Я протестую, пишу заявления и жалобы, никто не отвечает на них.
Я делаю отчаянные попытки привлечь внимание властей на очевидную несправедливость, но никто этим не занимается, и неволя становится бесконечной.
В состоянии полного отчаяния я вдруг слышу голос жены: «Миша, проснись, проснись и не кричи…»
Дорогая моя подруга Паня, тебя уже нет со мной, а сон повторяется.
Для многих невольников той лагерной поры подобное событие было не сном, а явью, и они продолжали нести свой крест в полном небрежении к их человеческим и юридическим правам.
Таких политических узников было немало в войну и после нее.
В среде северных крестьян начала моего века отношение к женщине как к феномену природы было сдержанным или никаким. Она не была униженной или возвышенной. В семьях она бесконфликтно делила области подчинения или своего превосходства.
Осваивая литературные мотивы, как правило, возвышающие ее духовный образ, я верил им и, слава Богу, через всю жизнь пронес любовь и уважение к ней. Женщина, ты манящая тайна, ты создана удивлять и восхищать собой, будь же достойна этой роли.
Жизнь ломает обе половины человеческого рода, но надо сопротивляться, и все вознаграждается. Я не был однолюбом. Нередко увлекался сильно.
Наверное, любимые были нежно выдуманы мной. Пусть так. Так лучше всем.
А теперь, при новом понимании проблем любви и пола, много ли тех, кто обрел счастье и душевный комфорт? И мы не перестали желать любви вечной, и уважения, и заботы постоянной.
Не могу согласиться, что любовь – это всего лишь секс. Можно петь «не обещайте деве юной любови вечной на земле…», но уподобляться котам не следует. Мужчин-«котов» даже среди преступников презирают. Всегда считал, что интимные отношения – не тема разговора на публику, но это-то сказать можно.
Мое целомудрие прекратила женщина 22 лет. То были ее выбор и воля. Верю, что я, восемнадцатилетний юноша, был ей мил, и она не для коллекции так поступила. Не являлось это и тайной. Иллюзий на будущее она также не строила. Роман длился год. Уважая мои чувства, она прекратила его. На это были причины. У меня осталось чувство любви к ней и благодарность за большую дружбу.
Женщина – не только самка. Она еще и мать, и чего в ней больше, мы не знаем. Этот элемент материнства содержит обаяние лучших душевных сил женщины. Кто пережил это, почувствовал, понял, тому повезло в любви. Повезло и мне. Дважды.
