Что бы мне ни говорили о любви, в ней для обеих сторон есть что-то темно-материальное, физическое, мимо которого хочется пройти, не задерживая внимания. Наверное, это темное в физическом удовлетворении страсти. Когда это только страсть, без чувства.
Может, это устраняется воспитанием, возможно, гармонией пар. Я не знаю. Но оно, это чувство, возникает. Вот даже сейчас мне противны мои умные рассуждения рядом с образом милой, по-детски чистой Дунюшки, дождавшейся меня в моей постели. Уверяю вас, ко мне привела ее не страсть, а мечта о хорошей любви, на которую она была способна.
Доброе дитя, любить тебя мне нельзя, не любить невозможно. Ей 16 лет, неразвившийся еще ребенок, с хорошими, благородными линиями тела и лицом северянки, с льняной косой.
Она нередко забегала в мою келью, когда у нее возникали затруднения с уроками в школе и домашними заданиями. Училась она в 9-м классе. Для меня она была даже не барышней.
И вот мы одни и в постели.
Я сдержанно приласкал ее. Говорил о пустяках. Она молчала. Ушла она домой грустной и тихой.
Через два дня, придя ночью домой, я снова нашел ее в своей постели на чердаке. Мои рассуждения о невозможности нашего супружества только укрепляли ее трагическую симпатию ко мне. В ней пробуждалась гордость женщины, способной на большую любовь.
Она хорошо знала женщин моего круга, по-своему о них думала и, вероятно, сравнивала с собой. В ту ночь она была словоохотливей, но с трудом выдавила из себя признание, что она ревнует меня к ним. Она упрекала: «Зачем ты меня приманил?»
Я понимал, что мое поведение подлое, этим забавляться нельзя, но у меня не хватало решимости прямо объявить ей о своем равнодушии. Да это и не было так. Я любил ее непорочность, чувство преданной любви ко мне. Не мог сдержать себя и не целовать ее тело, рот, глаза. Она принимала мои ласки скромно и радостно, сдержанно отвечая на них с детской робостью. Милая, любившая меня Дунюшка! Как хорошо, что я не потребовал от тебя последней жертвы.
На краю могилы признаюсь сам себе: ни с одной женщиной я не был так душевно покоен и счастлив. Верно, самое большое счастье – мучить близких людей и быть тираном, надеясь на всепрощение.
Было великое наслаждение смотреть в полные торжества и радости ее голубые глаза, когда среди звезд танцевального зала я находил ее, мою самую юную, милую Дунюшку, и мы танцевали, улыбаясь глаза в глаза. И никто-никто не знал о нашей любви.
Я старался уменьшить ее симпатию ко мне. Часто говорил о своем отъезде, что и случилось осенью.
Это был не совсем отъезд, а побег из мест принудительного поселения.
Суровость жизни следовала за мной, не давая маленькой передышки. В нарушение приговора военного трибунала я приехал в город Архангельск.
После полного разрушения крестьянского уклада жизни возвращаться в деревню я не хотел.
Пройдена армейская служба, десять лет отдано ГУЛАГу. Я довольно подготовлен профессионально как машиностроитель-металлист. Я хотел жить.
Опять с нуля, опять сначала! Друг по лагерю Петр Владимиров и его жена Таисья Матвеевна на время приютили меня. Они жили на улице Поморской, дом 58.
Я поступил работать во 2-е ремесленное училище морского флота в Соломбале мастером производственного обучения. Сироту-племянницу Тамару помог определить в медицинское училище. С ней мы встретились впервые. Девица Тамара оказалась упрямой, настойчивой: закончила школу в Архангельске, потом медицинский институт в Ленинграде.
В послевоенной литературе о детях войны, о сиротах войны писали нередко талантливо, но мне все-таки кажется, недостаточно. Кроме того, что война их убивала, распыляла, оглушала их сознание, их неотступно преследовал голод. И после войны еще несколько лет. Голод унижает и разрушает личность всегда, каждую минуту. И во сне тоже. Девочка Тамара не избежала испытание бедностью. Студенческие общежития были домом для сирот войны. В течение нескольких лет учебы в институте она была штатной уборщицей на своей кафедре. Эти заработки дали возможность окончить учебу, получить, наконец, диплом врача. В этом поколении людей в нашей стране «неестественный отбор» проходил чрезвычайно строго и больно.
Действовал карточный режим. Знакомо. Но к голоду привыкнуть нельзя. В 1946 году не всем выдавали хлебные карточки. Для горожанина без карточки голодная смерть. У меня ее не было, и я ездил на шабашку в Маймаксу. Монтировал отопительную систему в клубе 25-го лесозавода. Вскоре карточку продуктовую выдали по месту работы в ремесленном училище, и жить стало чуть легче. Легкость состояла в том, что в работе и заботах проходили не восемь часов в день, а чуть ли не все двадцать четыре. Жалеть себя было некогда.
Запас прочности у человека большой.
Накануне октябрьского праздника 7 Ноября я, надев белую рубашку друга Пети (своей не было), поехал с ним и его Таисией Матвеевной уговаривать знакомую сотрудницу училища выйти за меня замуж. Сватовство в обычаях предков, основанное на здравом смысле и расчетах, не было скучным и прошло в духе послевоенного времени.
