С теплой грустью вспоминаю ранний роман после выхода из заключения. В нем было много трепетного чувства любви, но он не завершился союзом двух.
Через год после освобождения из лагерей меня дважды из Архангельской области командировали на Соликамский ЦБК. Это на центральном Урале. Я провел там три месяца. Жил в плохонькой гостинице. Свободное время проводил в среде студенток-дипломниц Воронежского гидролизного института Тони, Веры, Раи и местной молодежи. К воле я еще не привык и воспринимал ее по-детски восторженно и на 30-летнего мужика не походил. Скорее на юношу в 20 лет.
После войны все были переполнены планами и надеждами, клубы работали очень интенсивно. Вечера, концерты, танцы, гастроли прославленных артистов – все принималось восторженно.
В этот период очень суровой зимы 1945–1946 годов мне посчастливилось послушать в городе Боровске четыре концерта тогда молодой Клавдии Ивановны Шульженко. Восхищение и восторг вызывали ее выступления не у меня одного. Какой божественный талант и мастерство! На последние свои рубли я покупал билеты, желая быть замеченным.
Мы не раз встречались у единственного телефона в дежурке гостиницы, где проживали. Припоминаю, как ее огорчало отсутствие душевой комнаты.
Прошло пятьдесят лет, но ее талант для меня так и остался несравненным.
Обидно слышать нынешнюю эстрадную продукцию. Какое трагическое одичание!
Выше я проговорился, что любил танцевать. На наше обоюдное горе, моей предпочтительной партнершей была очаровательная Лиза Мурашова. Высокая, воздушно-худенькая, красивая, с детской наивной головкой. Любил я этого цветка-ребенка нежно. Мне 30 лет, из них 10 лет каторжной жизни изгоя общества, без гражданских прав. Она – лаборантка бумажного производства, единственная дочь матери и парализованного отца. Непорочная комсомолка 18 лет.
Я не мог объяснить ей и ее родителям, какова моя судьба и ее будущее, если мы поженимся. А в душе мы того хотели. Остаться в их городе я не мог, шел 1946 год: сменить место работы мне было нельзя.
Начало марта. Подошел день моего отъезда. Девочка Лиза, мой непорочный и преданный мне бриллиант, сидела по-детски у меня на коленях и плакала слезами взрослой женщины, у которой не будет счастья. Я тоже очень волновался. Наши поцелуи были прощанием с мечтой о счастье. Она рассказывала мне, что подруги уговаривают ее ослушаться родителей и уехать со мной.
Да я сам бы выкрал ее, если бы верил в свое будущее и ее счастье. Лиза! Лиза! Где ты? Мне 85, тебе 75 лет. Если ты жива, ты не забыла тот день и свою первую любовь…
Вот еще один роман без продолжения, он проясняет свойства юной женской души. Как легко оскорбить и обидеть доверие и любовь!
Освободившись из заключения 14 декабря 1944 года, свободы я не получил. Всевидящее око политического сыска приказало мне работать на целлюлозном заводе, близ той зоны, в которой я провел год. Уголок, уютную маленькую комнатку я нанял у вдовы-солдатки и ее сестры, тоже одинокой женщины. Иногда я помогал им в домашних работах, сожалею, что мало помогал.
Мне было тридцать лет, но я не жил еще самостоятельной жизнью, был совершенно юным, неумелым. Внешность имел совсем не взрослую. У меня от нового состояния физической свободы изрядно кружилась голова. Этой новизной ощущений я был возбужден до предела, и покоя не хотел и не знал.
Мой опыт тюремной и лагерной жизни теперь мне не был нужен, а другого еще не было. Была огромная жажда жить. Нужно было войти в новую среду людей на производстве и в быту, снять с плеч лагерную рвань и не пугать людей своим видом и прошлым, кормиться, учиться, восстановить связи с родственниками, помочь больной сестре и сироте-племяннице.
Я, кажется, неплохо справлялся с моими заботами и дышал все увереннее и смелее, не расслабляясь жалостью к себе.
В обществе холостого люда, при дефиците мужчин послевоенного времени, а отчасти, может, и потому, что и «я был не из последних молодцов», меня приняли хорошо. Я неплохо пел, танцевал и был потенциальным женихом.
Вот в этот период жизни, в летнюю жаркую пору, на чердаке дома, в своей спартанской постели, в после-полуночное время белых ночей я увидел спящую девочку из соседнего дома. Она спала, утомившись ожиданием и волнением. Ее лицо у самого окна, на нем хорошо заметны тревога и озабоченность.
Гете я читал позднее, но и тогда в моем сознании было такое, о чем думают: «Остановись, продлись, мгновенье, ты прекрасно». Мне не надо было на нее смотреть, оно бы и продлилось. Почувствовав мой сосредоточенный взгляд, она пошевелилась и проснулась. Она не испугалась, не забеспокоилась, жестом пригласила сесть рядом и притихла, глядя мне в лицо. Растерялся я. Решительность ее поступка, такое смелое признание в своих чувствах меня встревожили потому, что я ни в коей мере не имел права обнаружить своих, тем более, я твердо знал, что злоупотребить ее доверчивостью и неопытностью я никак не позволю себе.
Не мог я оскорбить ее чувство, помня, что час назад был с другой женщиной.
