…Прошло два года жизни в Соломбале. Уже нет хлебных карточек. Есть интересная работа. Растут дети, есть жилье. Но нет права на жизнь по своей воле.
В начале лета, ночью, на квартиру явились сотрудники МВД и объявили мне приказ выехать из города в течение суток на основании постановления правительства.
Постановление то в обиходе именовалось «Минус 32». В 32 регионах страны воспрещалось проживание лиц, ранее судимых по политическим статьям УК.
Я оставляю свою встревоженную, бедную Паню с двумя детьми и покидаю город.
«И воспрещается жить тебе, Михайло, в губерниях таких и таких, и в области войска Донского – тоже нельзя».
Это не причитания по своей судьбе, а перебор вариантов возможного выбора. Он был ничтожен, и ни один не увлекал. Семья осталась без средств, меня никто и нигде не ждет.
А хорошо бы посетить родину, где перевязали тебе пупок. Мою Виледь. Мой Роженец. Мои березы. Ведь, может, это твоя последняя возможность?
Вот так я размышлял, глядя из окна каюты парохода, идущего по Двине в Котлас. Невесело.
Я прошел по коридору в носовой салон судна на звук пианино. Кто-то прилично музицировал, перебирая популярные песенные и танцевальные мелодии. Я сел рядом с ним, подсказал мелодии каких-то романсов и запел. Думаю, я пел лучше, чем мог. У меня опять открылся предохранительный клапан болящей души. Такое со мной бывало и раньше. Пение привлекло внимание праздных пассажиров, и мое настроение изменилось. Жизнь опять показалась не пустой и глупой шуткой, как певал А. Вертинский.
В ту ночь я решил посетить родную деревеньку и родных людей. Жива еще была моя тетя, Антонина Прокопьевна (дядя умер до моего приезда), которая первая увидела меня на этом свете и перевязала мне пупок. Она была акушеркой. Их семья жила в деревне Сосновской Покровского сельсовета, в усадьбе маленькой сельской больницы, в прекрасном, уютном, деревянном доме, лучше которого я нигде не встречал. Любил я бывать в этом доме в детстве.
И вот я приехал вновь.
Они не знали, как я жил все эти годы.
Описать со всей полнотой нашу встречу не берусь. Там будут сплошные ахи и охи. Радость, грусть и горе. Всего с избытком. В гостиной комнате, на видном месте на стене, как дорогая реликвия, висела офицерская шинель с погонами старшего лейтенанта, моего двоюродного брата Бори, командира роты разведки, погибшего в 1945 году, в конце войны. Его молодую вдову, Нину Павловну, я встретил только теперь. Она фельдшер больницы. С ними одной семьей жила молодой врач Софья Викентьевна Высоцкая.
Это были приятные, милые люди. Я не хотел отдаляться от них при выборе места работы.
Я предложил свои услуги… Лживы эти слова! Это неправда. У меня не было выбора. И предлагать себя я не мог. Я мог по-рабски просить принять меня на работу, в Управление Севжелдорлага МВД. Лагерный этот комбинат строил и достраивал Печорскую железную дорогу. И я рад был, что меня охотно взяли. В том сама правда.
У этого учреждения была очевидная выгода принять на работу человека, который пробыл в этой системе десять лет, со всеми условиями знаком, рыпаться не будет. Вдобавок ко всему, я был хорошо подготовленным специалистом. У меня тоже была выгода. Первый человек, с которым я говорил, был начальником работ (главным инженером) 2-го строительного отделения, бывший зэк, Лев Александрович Шулькин. Начальник части, к которому он меня направил, Михаил Иванович Кулагин, бывший зэк, все его сотрудники, инженеры, прорабы, техники – все бывшие зэки.
Между нами корпоративное братство. Люди одной судьбы, одной семьи. Меня охотно и дружески приняли в коллектив. Мне опять повезло. Самый лучший коллектив в моей трудовой биографии – персонал строителей Печорской железной дороги Управления Севжелдорлага, 2-го его отделения.
Если ты попадешь к людям культурным и опытным, они помогут тебе деликатно, без упреков, подозрительности и недоверия.
В среду именно таких людей я попал. У нас была похожая биография. Почти весь инженерно-технический персонал ОЖДЛАГа (95 процентов) – бывшие или еще зэки по политическим статьям УК. Тюрьма нас повенчала и породнила.
Ох и много же уроков усвоил я от этих людей. Мое благодарное чувство безмерно и постоянно. Мне было уже тридцать два года, а, в сущности, я был все еще зеленым огурчиком, юным и диковатым. Не представляю, каким бы я стал в другой среде.
Хочу сказать, техническая интеллигенция поздней советской школы совсем иная. Она очень обеднена, обделена именно культурой отношений. По самому большому счету интеллигент – тот, с кем всем хорошо, и степень образования тут ни при чем.
Хорошие, добрые, знающие. Вот о них можно сказать – тюрьма и лагеря их не испортили. У них был запас прочности. Такими они и умерли. На нашем кладбище их могил немного, я их все знаю и навещаю. Теперь к ним прибавилась еще одна, самая дорогая – моей жены, спутницы нелегкой нашей жизни длиною в 49 лет.
Без малейшего страха думаю о моем скором приходе сюда. Если встретимся, будет о чем поговорить.
