Милена сидела на диванчике возле печки, подперев лоб рукой. Левая сторона ее лица посинела и припухла.
После Нового года Милена подала в суд на развод. Слишком тяжелым было оскорбление и слишком шумным — скандал, чтобы можно было их вынести. Может быть, ее великодушное сердце и на этот раз заглушило бы свою боль, не будь она убеждена, что жертва окажется напрасной… Надо было спасать то, что еще можно было спасти, — детей.
В этот раз дело было для суда ясным и простым. Налицо имелись вполне законные основания: было избиение, и были свидетели избиения, которых никто не вызвался опровергать. Кроме того, ответчик был пьяницей, страдавшим нервным расстройством, и поэтому семье от него не было никакой пользы. Как вы думаете, товарищи судебные заседатели, разведем их?
— Пожалуй, он неисправим, — сказала за поднятой папкой женщина, сидевшая слева от председателя. — Я помню, этот Стойков и в первый раз едва держался на ногах.
— Ясно, как белый день, — отрубил второй судебный заседатель. — Разведем их, и баста. Несчастная женщина…
И суд вынес постановление о расторжении брака, решив дело в пользу Милены.
Итак, Светозар Стойков, человек, который разрушил одну семью с намерением создать другую, был наконец свободен… Вы, дорогой читатель, вправе ожидать, что наш герой, как бы ни был он грешен, получит наконец малую толику того счастья, за которым он напрасно столько времени гнался. В самом деле, что могло помешать ему теперь опять найти свою любимую и жить с ней счастливо много-много лет, как говорится всегда в конце сказок? Это было бы справедливо, и даже самый ярый страж общественных нравов вряд ли решился бы возражать.
Но Светозар не стал разыскивать Евгению. Он слишком устал. У него не было ни сил, ни желания радоваться жизни: он потерял веру в любимую так же, как и в себя самого. И когда позднее получил от нее несколько писем, вернул их нераспечатанными. Так он не узнал даже, что Евгения родила сына, который был поразительно похож на своего отца.
Через два года после описанных событий в холодное осеннее утро перед домом, в котором когда-то жила семья Стойковых, остановился изможденный, обросший бородой мужчина. На нем был коричневый костюм, давно не глаженный и нечистый. Воротник пиджака был поднят. Отвороты сколоты на шее английской булавкой. Одна штанина брюк была закатана, а ботинки покрыты засохшей грязью. На нем не было шапки, и холодный ветер трепал его седые волосы.
Человек постоял перед подъездом высокого дома, засунув руки в карманы брюк, дрожа от холода и поглядывая на окна. Несмело потянулся рукой к дощечке, на которой белели кнопки звонков. Но тут же убрал руку в карман и пошел по улице деревянной походкой. Его правая щека подергивалась от нервного тика.
Вскоре он оказался возле белого здания школы, прошел мимо ворот и пересек улицу. Прислонился к дереву на противоположном тротуаре — все так же держа руки в карманах — и стал наблюдать за детьми, которые уже тянулись и справа и слева к школе и заполняли школьный двор. Он смотрел на них с каким-то удивлением и жмурился от ветра… Достал сигарету. Когда подносил ее ко рту, рука его сильно дрожала. Испортил несколько спичек прежде, чем прикурил.
В глубине улицы с той же стороны, откуда пришел этот человек, показалась женщина. Она вела за руку мальчика. Тот семенил рядом с ней, похожий на медвежонка в своем теплом пальтишке, и размахивал школьным портфелем. Заметив женщину с мальчиком, человек спрятался за дерево.
У ворот школы женщина остановилась и поцеловала ребенка.
— Смотри, Бойко, не носись сломя голову, а то вспотеешь, — наказала она ему. — Ну до свидания. После уроков прямо домой, хорошо?
Человек смотрел на мать и ребенка. Нервный тик на его щеке усилился.
Мальчик исчез во дворе, а женщина, проследив за ним взглядом, пошла дальше. Она поддернула рукав плаща, чтобы посмотреть на часы, и ускорила шаг. Человек догнал ее и окликнул хрипло:
— Милена!
Женщина обернулась. Лицо ее сморщилось от досады и боли. Но она подавила первое чувство, и теперь ее голубые глаза смотрели спокойно и строго.
— Зачем ты опять пришел? Ведь мы договорились, что ты не будешь этого делать. Ребенок может тебя узнать.
— Да я ему никогда не показываюсь, — сказал он виновато, глядя себе под ноги. — Как маленькая?
— Поправилась. Через два-три дня встанет с постели.
Милена застегнула доверху свой плащ, нахмурилась, о чем-то подумав. Потом пошарила в сумке и достала две бумажки по десять левов.
— Возьми.
Он протянул руку к деньгам и тотчас отдернул ее, как будто обжегся.
— Нет, не надо. Я только из-за ребенка…
— Бери же наконец, люди смотрят.
Он поколебался. Почувствовал, как сильно дрожат его руки и ноги. Жажда, которая его сжигала, вдруг стала невыносимой. Он взял деньги и проворно сунул в карман.
— А теперь до свидания. И как мы уговорились, хорошо? — сказала Милена.
Она была чересчур сурова, даже жестока, но он понимал, что она охраняет покой своих детей, и только кивнул, В сущности, он не имел права обижаться — к такому человеку, как он, нельзя было относиться иначе…
