Милена пошла прочь, не подав ему руки. Он подождал, пока она не скроется из глаз, и тоже двинулся своей деревянной неверной походкой, комкая в кармане брюк две десятки.
Он держал путь к центру города. Было еще рано, но он знал одно заведение, куда можно было зайти в любое время. Он толкнул дверь маленькой кондитерской с несколькими облупленными столиками перед стойкой. Продавщица, молодая девушка с помятым лицом, кивнула ему дружелюбно.
— Вы сегодня с утра пораньше. Коньяк или анисовку?
— Коньяк. И побыстрей, пожалуйста.
Он взял рюмку и поднес ее ко рту, придерживая обеими руками, чтобы не расплескать. Зубы застучали о стекло. Он выпил коньяк медленно, не отрываясь. По телу разлилось успокаивающее тепло. Теперь руки дрожали меньше.
— Еще сто грамм.
— Не много ли будет?
— Не ваше дело.
— Ух, какой же вы сердитый… Это правда, что вы архитектор?
Светозар нахмурился и не ответил. Допил рюмку. Теперь он мог идти. Он бросил девушке десятку и пошел к выходу.
— Постойте, я дам сдачу, — сказала не слишком настойчиво девушка.
Он не обернулся. Вышел на улицу. Он уже ступал тверже и не боялся потерять равновесие. Вопрос продавщицы пробудил в его голове мысли, которые огорчили его немного, но не взволновали. Он не был способен волноваться. Все чувства, которые иногда оживляли его душу, были всего лишь слабым, немощным отзвуком чувств какого-то другого, чужого человека. И чем больше времени проходило, тем более чужим и неуловимым становился тот человек. Ничего, так и должно быть…
Бледная улыбка тронула его губы. Архитектор ли он? Нет, он не архитектор. Теперь он был «художником». Рисовал цветочки и расписывал горшки на одном маленьком предприятии в Орландовцах, носящем громкое название «Кооперация по производству керамических изделий». Он рисовал, чтобы пить. Но платили ему мало, у него не было диплома художника — потому его и взяли. Денег ему никогда не хватало… Нет, никакой он не архитектор. Иногда он спрашивал себя, человек ли он еще? И не мог ответить.
Полтора года назад его исключили из партии — за пьянство. Из проектной мастерской он сам ушел — просто перестал являться на работу. Исключил себя из жизни… Квартиру оставил Милене и детям — единственное, что он мог сделать для них, — и сначала жил у Колева. Но скоро сбежал и оттуда, потому что Колев пытался наставить его на путь истинный.
Из Колева вышел примерный супруг — он отказался ото всех своих слабостей, кроме курения. Светозара он нашел и на его новой квартире. Досаждал ему советами, пытался установить над ним негласную опеку, старался не оставлять его одного — особенно по вечерам. Светозар отвечал ему грубостями, которые его друг терпеливо сносил. Как-то во время бурного объяснения, когда Светозар заявил, что не желает больше его видеть и хочет, чтобы его наконец оставили в покое, Колев рассердился:
— Слушай, если ты не возьмешься за ум, я тебя насильно отправлю в больницу, так и знай! Найду способ. Ты должен лечиться от алкоголизма, понял? И не рыпайся, от меня ты не отделаешься.
Но Светозар отделался и от него. Он снял комнатушку на городской окраине, за кирпичными фабриками, и первое время жил даже без прописки. Его хозяйка, одинокая старушка, вдова, помещалась на кухне. Ее звали бабушка Эвантия. Она была добрым и покладистым человеком. Заботилась о своем квартиранте, как о родном: обстирывала его, убирала его комнатку. Не ворчала, если он задерживал квартирную плату — когда у него бывали деньги, он платил больше, чем требовалось по уговору. И только одно было плохо: квартирант много пил. Молодой человек, а спивался с кругу…
Когда Светозар возвращался пораньше и не слишком пьяным, он заходил на кухню к бабушке. Садился на стульчик у окна и, подрагивая щекой, начинал говорить. Говорил больше для себя, и слова его были не очень понятны бабушке Эвантии. Но одно ей было понятно: тяжело этому человеку и страшно.
— Что мне тебе сказать, Зарко, — говорила бабушка Эвантия, вглядываясь в него ослабевшими глазами. — Чую я, большое горе лежит у тебя на сердце. Но на каждую хворь есть свое лекарство, чтоб ты знал. Найди-ка ты себе хорошую молодайку, заживи, как люди, может быть, твоя боль и пройдет. Вдвоем ее легче переборете. А так одинокому человеку куда деваться…
В ответ Светозар лишь пристально смотрел в окно и улыбался; улыбка получалась кривой, потому что правая щека подергивалась. Даже правый глаз моргал. Иногда по его лицу вдруг начинали струиться слезы, но он словно не замечал их и продолжал тихонько бормотать свои непонятные речи.
Чаще всего он оставался допоздна в ближайшей корчме. Сидел там до самого закрытия. В корчме было два помещения, словно две лагуны тихого залива. И хотя внутри никогда не бывало тихо, Светозар чувствовал себя там хорошо — скрытый ото всего мира, защищенный от случайных встреч со знакомыми. Здесь его знали только как одного из завсегдатаев.
