А н н а. Кабы лиходеи! Я вот за сына, за Ивана, скажу… И перед кем он только отчеты не держал, и от кого только не отписывался, и от кого не отбрехивался, и каких дурацких вопросов не наслушался. А как же, всем интересно, все знать хотят! А по селам слухи и в городе тоже. Одни его жалеют и удивляются — кому это все надо, а другие говорят, что дыма без огня не бывает. А писакам-невидимкам только этого и надо.
И г н а т. И получается, как в том анекдоте: или он украл шубу, или у него украли. Словом, было у председателя что-то с шубой.
А н н а. Я ему: что же ты молчишь, сыночек?! Чего же ты ждешь?! А он мне: ничего, мама, разберутся, и все станет на свое место. Как же оно, кричу, станет, если тебя на всю округу ославили? Ты же тут не сам по себе! Ты же всему району голова, а у тебя ворота дегтем вымазаны! Что же, говорит, делать, мама, если подметные письма как сажа — не спалят, так обмажут. И тут уж ничего не попишешь… Я на него гляжу, глазами хлопаю: не то святой, не то блаженный. А потом говорю: дурак же ты, мой сыночек, хоть и председатель. И если вы сами себя от гнуси защитить не можете, то кто вас защитит?
К о л у н. Защитим, мать. Разберемся и защитим.
А н н а. На вас, родимые, вся надежда… Берите что-нибудь. Выпейте, закусите, и Ваня тем часом… Я вот вам скажу. Когда позапрошлым летом у него с сердцем случилось, я к самому главному доктору добилась. А он только и сказал, что мунитет у Вани слабый. И все сердце в рубцах. Мало вроде у него мунитету этого. Я говорю — может, достать где, может, у меня взять, а ему перелить. А если по радио, говорю, сказать, так ему в нашем районе каждый отдаст, сколько сможет. Только, оказывается, мунитет не переливается. Признаться, я не очень поняла, что это такое, и сказать вам по-ученому не могу. Попросту оно так: если у человека кожа тонкая и деликатная даже на комарный укус, то у такого мунитету нет, а если как на барабане, тогда от нее все, и хорошее и подлое, отскакивает. Я спрашиваю: что же вы ему — кожу менять будете? А доктор мне: кожу менять, говорит, не будем, пущай со своей живет. Кожу, говорит, только гады меняют.
Ш а ш е л ь. Это он хорошо заметил. Но куда денешься?
А н н а. То-то и оно… Бывало же, и хворобы такой не было. А теперь то один, то другой, и все больше из начальства. Зашла в палату: наш — пластом, а второго сестра из ложечки, как дитятко, манной кашкой кормит. А третий лежа машинкой бреется. А им бы с косой, с топором в таких-то годах. Этот, который бреется, над собой смеется, а сестра ему: не смейте смеяться! Деточка, говорю, как это живому человеку не смеяться! Тихо, говорит, пущай смеется, а если громко, то вроде опять какая жилка в сердце порваться может… Отчего, доченька, спрашиваю, эта напасть на людей? Только и слышишь: инфаркт, инфаркт.. А она мне — вроде бы от темных пятен на солнце те жилки в сердце рвутся. Вроде как солнце чистое, тогда и начальству легче, а как только в пятнах, так их и валит с ног.
И г н а т. Не от тех пятен, что на солнце, их валит, а от тех, что на людской совести, под корень сечет.
А н н а. А я про что?! Сколько еще выродков с совестью в пятнах по земле нашей ползает?!
И г н а т. Ну что там?
И в а н
А н н а. Слава тебе господи!
К о л у н. Ну, за это и выпить не грех. И вообще, ты хорошо придумал, Иван Игнатович, с банькой… Что ни говори, а веничек снимает и напряжение и недоразумения…
А н н а. Жаль, зятек не приехал.
Ш а ш е л ь. Железно обещал быть.
И г н а т. Не приедет, перестрахуется.
А н н а. А вот ты по-людски не можешь. Тебе бы с зятем только в рожки. Ваня, проси людей, сам садись. За чарочкой оно и поговорить…
И г н а т
К о л у н. Я вас таким пессимистом еще никогда не видел.
И г н а т. А я таким еще никогда не был.
К о л у н. На меня обиделись, что ли?
И г н а т. Боюсь помереть, на весь свет обидевшись.
К о л у н. Как слеза!
И г н а т. Слеза и есть… У нас уж так повелось: хочешь доброе дело сделать или злому помешать — клади жизнь, иначе не поверят. Что Ирину возьми, что его вот, Ивана. Ваше здоровье, дорогие товарищи.
К о л у н
И г н а т. Работа есть работа.
И в а н. О работе потом. Закусывайте.
