«Европейские компании искали в Грузии земли, чтобы разводить драгоценные растения. Наконец-то мы дождались независимости! Хоть теперь давайте позаботимся о расцвете хозяйства нашей страны!» Таково было содержание речей, которые Ладо Гегелия чуть ли не ежедневно произносил в земстве. Когда он замолкал, в кабинете председателя воцарялась тяжелая тишина. И она всегда была для Ладо пыткой: он знал, что в эти минуты кто-нибудь из членов земства обдумывает ответ, который и на сей раз помог бы отвязаться от «сумасшедшего агронома».
Обиженный равнодушием властей, он просил помощи у своего шурина Димитрия Геловани, управляющего делами министерства земледелия.
— Нашел же ты время для «чай-рами»! — сострил в ответ Димитрий Геловани. — Сейчас, дорогой мой, нашей Грузии нужны патриоты, политические деятели. Тебе, я вижу, нечего делать. Вот и бесишься от безделья. Ладно, так и быть — я найду для тебя подходящее занятие.
Через несколько дней Ладо Гегелия нагрузили брошюрами и листовками и послали в имеретинские деревни проводить предвыборную кампанию в Учредительное собрание.
— Да вы подумайте, какой из меня оратор? Поручите мне лучше дело, которое я знаю, — попробовал он отказаться. Но когда шурин назвал его плохим патриотом, умолк и отправился в дорогу.
Бродя по селам и деревням, агроном часто наблюдал, как крестьяне уничтожают многолетние растения. Они вырубали сады и виноградники и, чтобы не умереть с голоду, сеяли на этих землях кукурузу. «Куда уж тут думать о чае, когда погибают даже эти многовековые культуры! — ужаснулся Ладо. — Нет, в это дело необходимо немедленно вмешаться! Нужно остановить варварство! Остановить, пока не поздно!»
На той же неделе Гегелия написал несколько писем в редакцию газеты «Эртоба»[4], но там никому не было дела до агронома и его тревог. Тогда он решил послать главарю меньшевиков Ною Жордания подробную докладную записку о возможностях разведения в Грузии субтропических культур. Он собрал необходимые материалы, написал свою докладную, но послать… послать ее уже не успел — в Грузии установилась Советская власть.
— Теперь и не надейся на лучшее! — нашептывал агроному Димитрий Геловани. — Грузия снова превратится в две российские губернии!..
Измученный безуспешной борьбой и напрасными хлопотами, Ладо поверил ему, бросил докладную записку в огонь и переселился в Хони, где у него были оставшиеся от отца дом и две-три кцевы земли. Тоска и горечь несбывшихся надежд стали теперь спутниками его жизни. Приближалась старость. В прошлом он не видел ничего хорошего, на будущее уже не возлагал никаких надежд. Новое время он ненавидел, как будто только оно было виновато в том, что жизнь его прошла впустую. Враждебно настроенный к Советской власти, он не хотел видеть того, что именно меньшевики оторвали его от любимого дела и заставили горланить возле избирательных урн. Он считал себя лишним человеком и не знал, как и куда уйти от мучительного сознания этого. Старьевщик Исако понемногу уносил из дома Ладо мебель, серебро, ковры — отцовское наследство и приданое жены. Наконец настала очередь книг. Дорогие ботанические атласы пошли на кульки, в которых на хонском базаре продавался сахар…
— Зачем тебе жить, Ладо Гегелия? Твой сегодняшний день — это дым, в который превратились мечты твоей юности. Ты — зола в очаге нового поколения, и тебя, как золу, выбросят на свалку. Молодые вполне обойдутся без тебя, — растравлял свое сердце тоскующий старик в долгие бессонные ночи.
Наступал день — и Гегелия появлялся в хонском городском саду. Заложив руки за спину, он медленно ходил по тропинкам, посыпанным гравием, или подремывал где-нибудь в беседке, вспоминая молодость, растраченную на дорогах Имерети. А когда тоска совсем одолевала его, отправлялся в Земоцихе к шурину и потихоньку здесь напивался.
Однажды — это было за год до описываемых событий — Тарасий встретил Ладо Гегелия на стоянке дилижансов и еле узнал его: этот некогда крепкий, как аробная ось, человек выглядел совсем сломленным и одряхлевшим. У Тарасия болезненно сжалось сердце, когда он увидел жалкого, ссутулившегося агронома, его суконный воротник, обильно осыпанный перхотью. Горьким отчаянием были проникнуты речи старика. Он не ждал от жизни ничего хорошего. У него было только одно желание: как можно спокойнее, без новых тревог и волнений, добраться до могилы.
