До Хони было семь километров, но старого агронома не пугало расстояние, и он не торопился домой. Ему хотелось побыть наедине с собой, со своими мыслями. А мысли эти были противоречивы. Куда пойти? С кем посоветоваться? Два или три добрых слова о Наэклари, вырвавшиеся у него невзначай, привели к тому, что он навсегда потерял близкого человека. Есть еще у него несколько старых друзей, но и они, наверно, покинут старика, когда узнают, что он примирился с большевиками, с большевистской властью. К черту их всех! Разрыв с друзьями можно перенести. Но кто поручится, что коммунисты поверят в искренность старого агронома? Что, если он потеряет старых друзей и не обретет новых? Для него, как для всякого пожилого человека, нелегкое дело — остаться без друзей юности. Он шел на это. Но что скажут те, к кому он хочет пойти? Поймут ли они, что движет им? Сумеют ли взглянуть в его сердце?
Поздно ночью, утомленный длинной дорогой, но успокоенный, Ладо Гегелия пришел домой и первым делом сказал жене, чтобы она привела в порядок его рабочую комнату, давно уже превращенную в кладовую. Все эти годы там держали банки с сыром и соленьями, а однажды в ней даже перезимовал выводок вылупившихся в декабре цыплят.
На следующий день агроном с утра заперся в своем кабинете. Нужно было все начинать сначала. Он разыскал в ящиках стола давнюю свою переписку с иностранными фирмами, собрал распиханные там и сям пожелтевшие тетради и с увлечением принялся снова составлять ту самую докладную записку, которую некогда хотел послать Ною Жордания. Весь свой опыт и знания, всю силу своей мечты вложил Ладо Гегелия в этот труд. Наконец записка была готова. Он начисто переписал ее и послал прямо на имя Народного комиссара земледелия Советской Грузии. Два месяца прошло в тревожном ожидании. Старик не находил себе места. Он то хлопотал в запущенном саду, то менял прогнившую дранку на крыше — словом, всячески старался убить время, сделать так, чтобы оно шло быстрей и незаметней. А в сумерках, усталый, валился на постель. «Что, если меня даже не удостоят ответом?» — думал он, и сердце его сжималось от знакомой тоски.
…Однажды утром, когда он еще лежал в постели, его позвал с улицы почтальон. Старик босиком кинулся во двор и схватил поданную ему телеграмму. Но у него не хватило сил развернуть маленький клочок бумаги. Он присел тут же на колоду и несколько минут смотрел на розовые облака бессмысленным, невидящим взглядом. Только теперь осознал старый агроном, как истомило его ожидание. Сейчас все решится. Сейчас решится: или он опять будет слоняться по улицам без дела, останавливаясь поболтать со знакомыми, или…
Он отогнул край заклеенной телеграммы и заглянул внутрь. Потом сразу развернул бумажку. Народный комиссар земледелия вызывал агронома Гегелия в Тбилиси.
Вечером Ладо уже сидел в темном уголке жесткого вагона и под стук колес предавался воскресшим мечтам своей юности. Через две недели агроном Владимир Захарьевич Гегелия был назначен заведующим Наэкларской опытной станцией.
К этому-то человеку и ехал сейчас Тарасий Хазарадзе, чтобы закрепить за артелью «Заря Колхиды» одно место на курсах трактористов.
Перед зелеными воротами Тарасий соскочил с лошади, привязал ее к одному из кольев изгороди и обвел взглядом широкий полукруг наэкларских холмов. Он и не думал, что чайные и мандариновые плантации так красивы. Кусты, высаженные правильными рядами, были все одинаково подстрижены. Именно это единообразие и придавало всей местности неожиданное, особенное очарование. Какой-то большой, полный внутреннего смысла порядок чувствовался здесь в природе.
В глубине оливковой рощи показался белобородый старик в соломенной шляпе, с садовыми ножницами в руках. Он шел стремительным, легким шагом, почти бежал. Иногда останавливался около какого-нибудь куста: щелкали ножницы, падала на землю срезанная ветка, и старик шагал дальше. Неужели это тот самый дряхлый старец, которого Тарасий не так давно повстречал на стоянке дилижансов? Походка, движения, даже щелканье ножниц были полны молодого задора. Широкополая соломенная шляпа сидела на голове Ладо как-то особенно изящно и молодцевато, словно он сегодня очень хотел кому-то понравиться. Неужели это Ладо Гегелия? — удивился про себя Тарасий, и даже когда старый агроном пожал ему руку и расцеловал его, он с большим трудом поверил, что этот подвижной, как ртуть, человек — давний знакомец его «Чай-Рами».
Вместо провалившихся восковых щек, вместо дряблых мешков под глазами и глубоких морщин — гладкое румяное лицо. Но более всего поразили Тарасия глаза старика. В них плясали такие лукавые огоньки, что невольно казалось — этот пожилой почтенный человек сейчас подкрадется к вам и выкинет какую-нибудь веселую мальчишескую шутку.
— Каким ветром занесло тебя к нам, мой милый Тарасий? Хоть и далеко, а все-таки разыскал меня! Ну — как живешь? Как мой крестник? — сыпал вопросами обрадованный старик, тиская Тарасия в объятиях.
Наконец, когда улеглась первая радость встречи и он успокоился, оба уселись на зеленой лужайке.
