Приказ № 1 был отпечатан на русском языке и на немецком. Формально еще существовал где-то в подземельях «новой имперской канцелярии» немецкий комендант Берлина генерал Вейдлинг. Там, в подземельях «новой имперской канцелярии», укрывшись где-то под железобетонными плитами, метался охваченный страхом «фюрер». Но подлинным хозяином Берлина, его настоящим комендантом, был советский генерал, назначенный командованием фронта.
Ночью над Берлином разразилась гроза. Раскаты грома, короткие вспышки молнии переплетались с артиллерийской канонадой. От этой канонады вздрагивало все — земля, черное, прорезанное багровыми зарницами берлинское небо.
На другой день германская столица увидела приказ № 1. Еще простреливались в центре отдельные улицы, падали снаряды, горели и рушились дома. Но бойцы быстро и ловко развешивали приказ — на железных фермах у входа в станции метро, откуда порой доносились глухие выстрелы и где шел бой с эсэсовцами, на широких закопченных тумбах, на обгорелых стенах домов, на высохших, покрытых гарью и пылью деревьях, на провисших фермах мостов через Шпрее.
В полдень на Кепеникштрассе мы увидели генерала Берзарина. На плечи его поверх кожаного пальто была накинута плащ-палатка. Моросил дождь. Сама природа, казалось, отвернулась от этого павшего города. Низко плыли тучи, небо было затянуто черным дымом. По улицам деловито ходили наши саперы с длинными щупами. В каменных воротах примостилась полевая кухня; слышна была немецкая речь; в руках немцев, стариков и детей, дымились солдатские котелки с русскими щами. Берзарин с хозяйским видом смотрел, как вышедшие из подземелья метро жители Берлина читают приказ № 1.
Комендант Берлина продолжал командовать армией; его полки и дивизии вели жестокие уличные бои. И в то же время он был полон новых забот: нужно было налаживать жизнь в этом городе. Надо было решить тысячи самых разнообразных вопросов: дать немцам свет, дать воду, наладить выпечку хлеба… Ему звонили командиры корпусов каждые пятнадцать минут. Они сообщали о положении, советовались с ним.
— Хорошо, хорошо, — выслушав командиров корпусов, отвечал Берзарин, — чем хитрее, тем лучше. И чем быстрей, тем еще лучше…
Шли последние часы берлинской битвы.
Инженера Андреева, директора крупного на юге металлургического завода, я, после долгих поисков по заводу, встретил у «горячего поста». Андреев совершал свой утренний обход завода, — с этого начинается его рабочий день. В мартеновском цехе, куда я сперва пошел, я его уже не застал, — он, говорят, был там час назад. И в доменном цехе его уже не было. Вот там-то, в доменном, мне и сказали, что кто-то видел Павла Васильевича у «горячего поста». И я пошел искать «горячий пост», который находился у восточных ворот.
Это была маленькая опрятная будка, чисто побеленная, напоминавшая украинскую хатенку. Стояла эта будка в наиболее оживленной точке завода — здесь перекрещивались железнодорожные пути, по которым день и ночь проносились паровозы, тянувшие огромные ковши с металлом и шлаком. Когда клубы пара и дыма, заволакивавшие «горячий пост», на миг рассеялись, я увидел Андреева. Он забрался на блюмсы — стальные слитки, сложенные невдалеке от железнодорожных путей. Он был в белой рубашке с закатанными рукавами и открытым воротом.
Меня удивило выражение его лица: словно завороженный, Андреев смотрел прямо перед собой. Что он тут видел особенного? Мимо проносились, отчаянно свистя и тяжело дыша, паровозы, тащившие за собой огромные ковши с металлом, справа высилось здание прокатного цеха, слева — новая воздуходувная станция, а над всем этим возвышались доменные печи; две из них работали, а другие были окружены строительными лесами. Обычный заводской пейзаж, вероятно тысячу раз виденный директором завода.
И только много позже, когда я поближе познакомился с Андреевым и услышал от него краткую историю борьбы за эти печи, за воздуходувку, за прокатный цех, я понял, почему он, спокойный, поседевший инженер, отнюдь не склонный к восторженности, так любит этот уголок на заводе, который именуется «горячим постом».
— Как поживает «Старый Юз»?
— «Старый Юз» собирается праздновать семьдесят пять лет своей жизни. Он полон сил, он молодеет…
Этот разговор происходил в марте тысяча девятьсот сорок шестого года в Большом Кремлевском дворце в один из перерывов между заседаниями на сессии Верховного Совета СССР, обсуждавшей пятилетний план развития народного хозяйства.
Судьбою «Старого Юза» — так когда-то назывался старейший на юге металлургический завод — интересовался академик Бардин, в свое время работавший в Донбассе. Отвечал Бардину инженер и депутат Андреев, директор донецкого металлургического завода.
