«Боевые друзья! Бойцы, командиры и политработники! Настал час окончательного разгрома и уничтожения окруженной немецкой группировки под Сталинградом! Сегодня вы их грозные судьи, и приговор ваш должен быть суров и беспощаден.
В победный, решительный бой, дорогие товарищи!»
Пусть наши потомки знают, что условным сигналом к генеральному наступлению в это утро было слово, живое, горячее, разом поднявшее роты, батальоны, полки, дивизии, армии… И это слово было — Родина!
…В первых числах февраля в русской деревне Заварыкино в крестьянскую пятистенную избу ввели взятого в плен командующего Шестой германской армией, разгромленной под Сталинградом. Он зябко кутался в шинель, подбитую цигейкой, на нем была шапка-ушанка, ходил он в русских валенках, обшитых внизу кожей…
Будущие историки, воссоздавая картину великой битвы, наверняка обратятся к ультиматуму Советского Командования к немецким войскам, обратятся к боевой листовке, зовущей на решающий бой. Ведь это документы первостепенного значения!
Если бы даже мой корреспондентский блокнот не сохранил ни одной записи, связанной с апрельскими днями сорок пятого года, мне достаточно было бы взглянуть на этот приказ, чтобы многое вспомнить… Он отпечатан на грубоватой, шершавой бумаге оранжевого цвета. Это приказ начальника гарнизона и военного коменданта города Берлина генерал-полковника Николая Эрастовича Берзарина. Приказ № 1.
В двадцатых числах апреля сорок пятого года штаб Ударной армии, которой командовал генерал Берзарин, расположился в старом замке на восточной окраине Берлина. День и ночь шли бои, — битва за Берлин вступала в последнюю фазу. Ночью в высоких окнах замка отражались огни далеких и близких взрывов. Деревья в парке лежали поваленные, изуродованные. Командующий армией, плотный седеющий генерал с удивительно живыми карими глазами, работал всю ночь. Он сидел на стуле, по-домашнему подогнув ногу, охватил ладонями седую, стриженную ежиком голову. Перед ним лежала карта — план Берлина, тот участок города, где наступали дивизии его армии.
Пульс битвы учащался с каждым часом, с каждой минутой. Берзарина, как, впрочем, и Чуйкова, Богданова, Кузнецова, как и всех солдат, офицеров и генералов, сражавшихся в Берлине, томило ревнивое чувство: хорошо бы первому прорваться к рейхстагу. В голосе Берзарина была та спокойная сила, которая так влекла к нему людей. Душной апрельской ночью, разговаривая по телефону с генералом Рослым, слушая его донесения, заштриховывая цветным карандашом на карте отбитые у фашистов дома и кварталы, Берзарин вполголоса, мягко говорил:
— Хорошо, хорошо!..
Но и его, спокойного и сдержанного человека, вдруг охватило возбуждение — это когда ему позвонил начальник штаба армии. Берзарин узнал от него, что, по полученным сведениям, соседи Берзарина, особенно правый, более успешно продвигаются к центру, что Чуйков уже прорвался в районе Темпельгофа и жмет дальше… Берзарин заволновался и даже отрядил офицеров связи к соседям — посмотреть, что у них творится. Сам же позвонил командирам — генералу Рослому, потом генералу Фирсову — и, как он выразился, дружески предупредил их: «Смотрите, вырвут у вас рейхстаг. Не зевайте!»
Откинувшись на спинку стула, растирая широкой смуглой ладонью усталое лицо, он тихо проговорил:
— Берлин!
В комнату вошел адъютант. Он положил на стол пачку оранжевых листов. Бумага еще пахла типографской краской. Где-то совсем близко упал шальной снаряд. Дом вздрогнул. Берзарин покосился на окно, прислушался к взрыву. Потом взял в руки пахнувший краской оранжевый лист и звучным голосом, ничуть не скрывая своей радости и гордости, прочел вслух:
— «Сего числа я назначен начальником гарнизона и комендантом города Берлина.
Вся административная и политическая власть, по уполномочию командования Красной Армии, переходит в мои руки. Приказываю:
1. Населению города соблюдать полный порядок и оставаться на своих местах.
2. Национал-социалистскую немецкую рабочую партию и все подчиненные ей организации распустить и деятельность их воспретить…»
И, положив на оперативную карту, дышавшую жаром боя, приказ № 1, Берзарин проговорил:
— Все правильно!
Он взял из большой кипы свежие, еще мокрые листы приказа и вручил их нам, двум находившимся в этот час на его КП корреспондентам «Красной звезды».
