— Точно на парад… — и тронул Малокуцко за рукав гимнастерки, как бы пробуя качество товара.
— ЧШ, — сказал Малокуцко. — Чистая шерсть!
— А ведь был хорошим парнем, — глядя на Малокуцко, проговорил Тихон Ильич. — Помнишь, Сенечка, прорыв на Таганрогском направлении?
Малокуцко оживился:
— Как же это можно забыть?..
И все то лучшее, что жило в его душе, поднялось и отразилось в его глазах, которые сразу стали более осмысленными и, я бы сказал, более человечными.
— Откуда же это берется у наших людей, — продолжал говорить Тихон Ильич, все так же внимательно разглядывая Малокуцко, — при орденах, как на параде, и думает, что всего достиг… Культуры у них, что ли, маловато? — задумчиво спросил он.
Но Малокуцко с этим выводом Тихона Ильича не согласился.
— Лесоматериалов мало, — сказал он. И стал перечислять, каких строительных материалов не хватает райкоммунхозу.
Тихон Ильич вздохнул и сказал:
— Все тонны да тонны, а имеется ли у тебя, товарищ Малокуцко, хотя бы грамм совести, простой большевистской совести? Ведь ты поставлен на ответственный пост. К тебе люди идут с бытовыми нуждами. Ты делаешь большую политику на этом посту.
Тихон Ильич говорил очень спокойно, обстоятельно. Малокуцко слушал и то краснел, то бледнел и в конце концов сказал, что ему действительно не хватает культуры, он это понимает, поедет на курсы и там подучится. Но Тихон Ильич покачал головой.
— Эх, товарищ Малокуцко, товарищ лейтенант! — сказал Мещеряков. — Еще нет на свете таких курсов и таких академий, чтобы учить людей чуткости…
Барометр все еще показывал бурю.
В течение дня люди поселка расчищали железнодорожные пути, дорогу к шахте, а за ночь вновь наметало сугробы.
На одно из очередных занятий политшколы при обсуждении темы, как жили рабочие и крестьяне в старое время, я пригласил Герасима Ивановича Приходько. Предварительно я договорился с ним о том, что он подготовится и расскажет нам об опыте своей жизни.
— Оце я можу, — охотно согласился Приходько.
Занятия обычно я проводил после второй смены, вечером. Уже собрались все, уже можно было начинать, а Герасима Ивановича не было. Но вот в дальнем конце коридора послышался его ворчливый голос, он кого-то называл узурпатором; заглянув к нам в дверь, сердито велел ждать его. Он был покрыт угольной пылью и держал в руке лампу — старик только что поднялся из шахты. Мы терпеливо ждали его. Вскоре он пришел из бани, розовый, умиротворенный, седые волосы его были тщательно приглажены.
Он долго раскладывал на столе какие-то листочки, потом стал медленно читать: «Жизнь при старом режиме полна отрицательных сторон…» Но, на наше счастье, свету было мало в комнате, и, отложив листки, он стал тем, кем был, — веселым, хитрым стариком, который умел рассказывать своими словами о былой жизни. Он знал превеликое множество песен и стихов. Читая их нараспев, он вносил в песни и стихи какую-то свою интонацию.
Вспоминая дни своей молодости, Приходько сказал:
Мальчиком он пришел на шахту. Того террикона, который сейчас высится, еще не было. Шахта только начинала жить. И, глядя на его темные, морщинистые руки, на обветренное, точно вырезанное на меди лицо, думалось: сколько угля вырубили эти руки, сколько породы выбрали они, сколько угольных полей прошли…
Его беседа о прошлом имела большой успех. О чем бы он ни говорил, его мысль, его душа устремлены были в будущее. Но была одна особенность в его речи, которая поразила меня. Он почему-то любил вводить в свою свободно текущую речь тяжелые бюрократические обороты, вроде: «в данном разрезе…», «на сегодняшний день…».
Я остался с ним один на один и спросил:
— Откуда, Герасим Иванович, вы взяли эти никчемные слова?
Он удивился и даже обиделся.
— Ведь так говорит мой сын, так говорит Василий Степанович Егоров, так говорите и вы, товарищ Пантелеев…
Только на пятый день я вернулся в райком. Большие сугробы лежали на полях. Машины с трудом пробивали себе дорогу.
Тихон Ильич проводил меня до самой дороги, которая начиналась от крайних домов поселка и вела к райкому. Я чувствовал, что он хотел мне что-то сказать, но долго не решался. И когда мы пожали друг другу руки, он вдруг предложил:
— Товарищ Пантелеев, а как вы смотрите на такой тезис — остаться работать у нас на шахте, заведовать парткабинетом? И штатная единица у нас имеется. Тут ведь настоящая жизнь, — сказал он и повел рукой вокруг, — тут, товарищ Пантелеев, проходит передний край.
Мне почему-то вспомнилось: мы в полку считали, что штаб дивизии — это глубочайший тыл. Так и теперь, — рисуя условия работы, Тихон Ильич говорил так, словно райком отстоял за десятки километров…
Я поблагодарил Тихона Ильича за доброе ко мне отношение и сказал, что не думаю порывать связи с «Девятой» шахтой.
Егоров встретил меня радостно:
— А, пропащая душа! Где были, что делали? Рассказывайте. Контакт имеете?
