— Один в поле не воин, товарищ политрук, — угрюмо проговорил он. — Тут надо, чтобы все вот так работали, — и он с силой сцепил пальцы рук.
Когда я спросил, какая обида тревожит его, Легостаев усмехнулся.
— Да, товарищ политрук, обида… Обидно, что у нас на шахте еще много мерзости, много неполадок, мешающих нам жить.
Он стал рассказывать мне о заведующем райкоммунхоза Малокуцко, который, по его словам, забывает о нуждах простых людей. Он, Легостаев, обратился к нему с просьбой помочь жене погибшего фронтовика, который до войны работал на «Девятой» шахте.
— Хороших людей нельзя забывать!
— Что же Малокуцко? — спросил я.
— А вот что… — Легостаев показал мне заявление, которое было написано его рукой. Он просил Малокуцко помочь семье фронтовика. Малокуцко нанес на этом заявлении такую резолюцию: «Обстановка не позволяет». — Обстановка не позволяет, — с горечью сказал Легостаев. — Я понимаю, конечно, что не всегда можно все и всех удовлетворить, что жилфонд у нас ограниченный. Но знаете, товарищ политрук, такие казенные резолюции раздражают и вызывают чувство обиды.
Для меня не совсем ясно было, в какой связи стоит вопрос о лучшей работе Андрея Легостаева в лаве с этой самой резолюцией.
Вспомнилась ночная беседа старого агитатора Герасима Ивановича Приходько, в которой он связывал самые широкие вопросы жизни страны с «мелочами», и я попросил Легостаева дать мне бумаги с резолюцией Малокуцко.
Разговор с Легостаевым надолго запомнился мне. Вот он сидит передо мной — решительное и спокойное лицо, коротко стриженная голова, крупные черты, чуть сдвинутые брови. Его большие и крепкие руки со сбитыми ногтями лежат на столе — они отдыхают. Рубец проходит по правой руке. Я спрашиваю Легостаева:
— Какое ранение?
Он молча берет мою руку и кладет на рубец. Я нащупываю что-то твердое — это осколок, кусочек металла.
Я спрашиваю, где его ранило.
— На Шпрее, в уличном бою.
— На Шпрее, — машинально говорю я, все еще держа руку на его рубце. — В каком населенном пункте?
— В Берлине.
И мы оба смеемся: вот так населенный пункт! Подойдя к столу, он решительным движением закрыл мой блокнот и сказал:
— Пойдем, товарищ политрук, в лаву.
И мы пошли на третий горизонт. В лаве находилась врубовая машина. Присев на корточки, Легостаев стал внимательно осматривать ее. На штреке включили ток, и вскоре врубовка пришла в движение. Стоя на коленях впереди машины и словно сливаясь с врубовкой, чувствуя, как она стальной, режущей частью вгрызается в угольный пласт, он вел машину вверх по лаве. Казалось, он как бы увлекает ее за собою, ведет вперед и вперед. Свет лампы, прикрепленной к шахтерской каске, выхватывал из тьмы глухо работавшую врубовку, тускло блестевший уголь. Черный от угольной пыли, горячий пот струился по лицу и обнаженной груди машиниста.
К нам подполз Страшко и, посветив лампой, поздоровался со мной. Легостаев засмеялся и сказал, показывая на меня:
— Это мой помощник…
Когда мы поднялись на поверхность и отошли километра полтора от шахты, Легостаев вдруг остановился.
— Вот где мы с вами работали. В этом месте, на глубине трехсот метров… — И улыбнулся.
Вечером того же дня я читал шахтерам доклад о текущем моменте, вернее, это было продолжение доклада, прерванного накануне бураном. Когда после я пришел в партком, Мещеряков, как всегда, вслух стал подсчитывать «процент охвата». Он даже хотел схитрить — вчерашнее начало доклада и сегодняшнее продолжение считать как два доклада.
Я рассказал ему о своем разговоре с Легостаевым и спросил Тихона Ильича: как ему кажется, почему Легостаев, с которым я беседовал о работе лавы, связал вопрос о лаве с резолюцией Малокуцко? Тихон Ильич задумался.
— Связь тут имеется, — сказал он, — а Малокуцко… Вы, может быть, думаете, что это какой-то отъявленный плут или закоренелый бюрократ. Я ведь его хорошо знаю — в одном полку служили — хороший был парень, смелый и храбрый. Но вот он пришел с войны, поставили его на райкоммунхоз, этого Сеню Малокуцко. Но оказывается — не по Сеньке шапка…
Мы решили сходить в райкоммунхозотдел. Малокуцко сразу принял нас. Он был в хорошо отглаженном военном костюме без погон.
— Послушай, — сказал ему Тихон Ильич, — что сей тезис означает?
И положил перед ним заявление Легостаева.
— Обстановка, — пробормотал Малокуцко.
Тихон Ильич продолжал допытываться: какая именно обстановка влияет на Малокуцко — международная или наша, районная?
Я передал Малокуцко требование Легостаева — думать о погибших фронтовиках, помогать их семьям.
Малокуцко вдруг сказал с какой-то беспечностью, видимо не вдумываясь в то, что он говорит:
— Эх, товарищ пропагандист, да если их всех слушать, так они вам такое наговорят…
— Кто это «они»? — спросил я, чувствуя, как кровь бросилась мне в лицо.
— Отдельные личности, — сказал Малокуцко и, видя, что со мной творится что-то неладное, переменил тон. Он стал ссылаться на загруженность: — Крутишься, вертишься целый день, — и обещал сделать все, что просил Легостаев.
Он думал, что этим разговор ограничится и что, успокоенные его словами, мы уйдем. Но Тихон Ильич, усмехнувшись, сказал:
