Соседом справа Егоров называл секретаря соседнего райкома партии. Наш район соревновался с соседним районом, и рабочее утро Егорова начиналось с этого вопроса: как сосед справа? Я показал ему сводку суточной добычи и погрузки угля у соседа. Егоров повеселел: сосед тоже справлялся с задачей. Он подошел к столу, на котором лежала кипа не читанных за неделю газет, и сказал:
— Чем живет мир?
Взял в руки кружку горячего чая, которую ему принесла тетя Поля, и, прихлебывая, стал читать иностранные телеграммы.
— В Англии угольный голод, — сказал он громко. — Лейбористы не могут справиться… А мы — мы зиму выиграли! — уверенно сказал он.
И по всему видно было, что ему, советскому человеку, очень приятно сравнить две битвы этой зимы — у нас, в ожившем после немцев Донбассе, и битву там, за Ла-Маншем.
Он читал газеты, но видно было, в его сознании жила одна цифра — цифра добычи и погрузки угля… «Подумать только, мы сегодня в тяжелейших условиях выполнили план погрузки на 100,9». Одна из шахт все еще беспокоила его. Там отставали с погрузкой. Он позвонил парторгу и спросил его: выправилось ли положение? Парторг ответил, что погрузке мешает пурга.
Егоров всем корпусом откинулся назад, заглядывая в заиндевевшее окно, и вдруг сказал:
— Разве это пурга!.. Барометр идет на «ясно»…
Он забрался с ногами на диван, сказав, что подремлет с полчасика и чтобы я обязательно разбудил его, как только позвонят из обкома партии. Он сам хотел сообщить радостную сводку о суточной погрузке угля в тяжких условиях пурги. Было за полночь. По радио передавали симфонию Дворжака. Я слушал приглушенную музыку и не сразу уловил звук телефонного аппарата. Говорил секретарь обкома партии. Он спросил, где Егоров. Я ответил, что Егоров только что вернулся с шахты, если надо — разбужу.
— Подождите, — сказал секретарь обкома, — пусть спит. Не тревожьте его… Как вы сегодня сработали? Какая добыча, какая погрузка?..
Я взял лежавшую на столе сводку и как только назвал первую цифру, цифру добычи, Егоров поднял голову.
— Обком? — спросил он. И, прихрамывая, бросился к аппарату. Он взял трубку и голосом сначала спокойным, а затем ликующим назвал процент погрузки — 100,9.
Слышимость была превосходная.
— Маловато, — сказал секретарь обкома. — Учтите, товарищ Егоров, что ваш сосед слева погрузил больше вашего и делает все для того, чтобы долг покрыть. Учтите. Вот так… И еще учтите, товарищ Егоров: голоса вашего что-то не слышно в развернувшемся соревновании. Где ваши врубмашинисты? Учтите, товарищ Егоров. Спокойной ночи. Вот так.
— Учтем, — сказал Василий Степанович. И машинально добавил: — Спокойной ночи.
Он долго стоял у стола, держа в руке телефонную трубку. Из Москвы все еще шла передача симфонии Дворжака.
— Маловато, — шепотом проговорил Егоров, — учтите, говорит… Сто и девять десятых… А как он нам дался, этот хвостик, эти девять десятых!.. Голоса, говорит, вашего не слышно… Учтите, говорит.
Симфония Дворжака стала куда-то удаляться.
— Ах, дорогой ПНШ, — сказал Егоров, кладя свою русую с седеющим хохолком голову на оперативную сводку, — ах, как хочется спать! Тихо, говорит, живете. Учтите, говорит, Учтем, дорогой товарищ.
Да, барометр показывал «ясно». Близилась весна. Как-то поздно ночью я засиделся в парткабинете, готовясь к докладу. В дверь осторожно постучали. Вошел Герасим Иванович Приходько.
— Вижу, у вас в окне свет, — сказал Приходько, — и решил: дай, думаю, загляну…
Он часто заглядывал к нам в райком. И на этот раз Герасим Иванович, очевидно, пришел о чем-нибудь посоветоваться. Я смотрю на его облепленные грязью сапоги и думаю: что привело его в столь поздний час? Но Герасим Иванович не сразу сказал, зачем именно он пришел в райком. Долго ходил по комнате, трогал руками книги, которые были в его глазах кладезем величайшей человеческой мудрости, — «первоисточники», как называл он книги учителей марксизма.
— Герасим Иванович, что у вас?
Он посмотрел на меня внимательно и вдруг решительно сказал:
— Товарищ Пантелеев! В чому суть життя?
Так вот какой вопрос волнует Герасима Ивановича! Признаюсь, я даже смутился — не каждый день мы задаем себе этот вопрос, в чем суть жизни. Герасим Иванович смотрит на меня умными, пытливыми глазами и терпеливо ждет, что я скажу.
Взгляд мой падает на книгу, которую я до прихода Герасима Ивановича читал. Это ленинский том, раскрытый на статье «Великий почин».
Герасим Иванович взял в руки ленинский том и сначала про себя, потом медленно прочитал вслух:
— «Коммунизм начинается там, где появляется самоотверженная, преодолевающая тяжелый труд забота рядовых рабочих об увеличении производительности труда…»
Старик бережно кладет книгу.
— Мудрые слова, — оживленно говорил он. — Я ж тому хлопцу казав: по труду и жизнь…
И вот оказывается, что этот вопрос — «в чому суть життя» — Герасиму Ивановичу задал навалоотбойщик Гуренков во время беседы о текущей политике.
