— Вопрос, товарищ Пантелеев, — рассказывает Герасим Иванович, — как вы сами понимаете, острый и довольно-таки умственный… А было дело так… Сижу я с ребятами, читаю им районную газету и, как всегда, делаю сначала международный обзор событий, потом перехожу к главному вопросу нашей текущей жизни — вопросу о прогрессивных нормах. Государство, говорю, требует от нас, чтобы планы были большевистские: они должны быть рассчитаны не на среднеарифметические нормы, а равняться в сторону передовых. И в этой связи я ставлю вопрос перед моими слушателями, вопрос о прогрессивном человеке, имея в виду жизнь новаторов нашей шахты.
Так мы беседуем на тему дня, потом я перехожу к вопросам и ответам. Это мой постоянный принцип… И вдруг Гуренков задает мне вопрос: «В чому суть життя?» Я, товарищ Пантелеев, не сразу ответил. Надо, думаю, выиграть время, обдумать ответ. И я спрашиваю его: «А чей, говорю, смысл жизни тебя интересует, товарищ Гуренков? Какого, говорю, народа?» А он отвечает: «Это, говорит, безразлично, какого народа. Я, говорит, поставил вопрос в общем порядке. И имею в виду смысл жизни советского человека».
Смотрю я на Гуренкова и думаю, что же сказать ему. Весь мой авторитет агитатора пойдет побоку, ежели я осрамлюсь. Смотрю на него и думаю: а в чем же он видит смысл жизни? И мысль моя работает в одном направлении — в направлении борьбы за прогрессивные нормы. И я сказал ему: «Сейчас, говорю, я отвечу тебе, только у меня к тебе будет такой вопрос: как, говорю, ты работаешь? Норму, говорю, выполняешь?» — «Это, — отвечает он, — ответ не по существу, дядечка».
А сам, вижу, смутился. Стало быть, по существу я задал ему вопрос. И стал я ему объяснять, что из того, как человек работает, можно, я думаю, понять и даже почувствовать, в чем он видит смысл своей жизни.
Он выслушал меня и этак с усмешкой говорит: «Вы, дядечка, узко смотрите на вопрос. Вы человек старой формации, мало видели в своей жизни. А я, говорит, походил по белу свету, кое-чего на войне насмотрелся».
Но тут я его оборвал: «Брось, говорю, называть меня дядечкой. Фамилия моя Приходько, товарищ Приходько», Потом спрашиваю: «Что же ты видел на белом свете?»
А он снисходительно отвечает: «Многое, товарищ Приходько. Я до самой Эльбы дошел. И готику видел, и гофрированные крыши, и механические поилки для рогатого скота…»
И пошел и пошел про этот рогатый скот. Обида меня взяла… «Ах, думаю, погоди ты у меня!» Вдруг в дискуссию вступает слесарь Рыбалко. Принцип у меня такой: имеешь вопрос — свободно оглашай его. А Рыбалко этот долго томился в немецком плену. Душит его что-то, глаза сверкают, хочет сказать, но выговорить не может. «А людей, — тихо говорит он, — людей, Гуренков, ты видел, как фашисты их истребляют, как они из них мыло варят, как они в душегубках их сжигают…»
Нахмурился Гуренков, видит, что разговор оборачивается против него, и делает вид, что ему пора уходить: «Ну, я, говорит, пошел…» — «Стой, говорю, стой и слушай, что я тебе скажу! Что касается того, что я человек старой формации, так вот что я тебе скажу: люди мы одной формации, советской, только разной сознательности у нас горизонты. Многого я действительно в своей жизни не видел, только шахту свою знаю. И отец твой, Аполлон Гуренков, только шахту свою знает. Ты, спрашиваю, руки у своего отца видел?» — «Видел», — говорит. «И ту, что изуродована, видел?» — «И ту, говорит, видел». — «Так вот. Он изуродовал ее при проходке ствола после немцев. Старый он человек, твой отец, а первым пришел на шахту восстанавливать ее, и в этом он видел смысл жизни. Обидно, говорю, за твоего отца, что у тебя, у молодого хлопца, в голове полова. И я, как внештатный агитатор райкома партии, разъясню тебе весь вопрос».
Чувствую — ребята все на моей стороне, смотрят на Гуренкова злыми глазами.
«А по какому, говорит, праву вы на меня нападаете? Я же завел теоретический разговор, а вы свернули на практику, на личности. Кто вы такой, чтобы учить меня?» — «Во-первых, говорю, я горный мастер, твое начальство; во-вторых, я внештатный агитатор райкома партии. И как агитатор я должен ликвидировать в твоей голове старые пережитки».
Герасим Иванович до того разволновался, что, начав шепотом, перешел на громкий голос. Кто-то за стеной постучал, видимо требуя тишины, потом дверь открылась, и вошел сын Герасима Ивановича — второй секретарь райкома, Приходько.
Я обратил внимание, что на людях старый и молодой Приходько старались ничем не подчеркивать свое подлинное отношение друг к другу. Они были взаимно вежливы, называли один другого по имени-отчеству, но во взглядах, которыми обменивались, в отдельных репликах, в жестах можно было уловить, как они любят друг друга.
Приходько-сын спросил старика, как его здоровье. А старик в свою очередь спросил молодого Приходько, как здоровье внуков.
Приходько-сын сказал, чтобы Герасим Иванович говорил потише, так как скоро начнется заседание бюро…
— А что вы будете слухать на бюро? — спросил старый Приходько.
Сын держал папку с надписью: «На бюро».
